Я бы предпочёл посвятить это продолжение серии статей анализу прогресса, который наблюдается в «реальном мире». Увы, прошло всего несколько месяцев с момента публикации первой статьи этой серии — слишком мало, чтобы говорить хоть о каких-то результатах. В мире теории же, к счастью, событий больше. На данный момент мы прошли споры об обоснованности суверенной русинской самобытности и вступили на территорию рассуждений о том, чем она может стать и как этого достичь. Краткий обзор по результатам обсуждения обоих вопросов я дам в статье «Основа Русинии».
После заявлений о видении карпато-русинизма в начальных разделах текста объясняются основные недостатки, которые привели нас к нынешнему состоянию. Они таковы: (1) мы не нация, а этнос, который неоднократно упускал возможность перейти порог становления нацией; и (2) нам не хватает необходимой жизненной силы и смелости, чтобы изменить это. Эти постулаты вполне приемлемы и далеко не исчерпывают того, что следует понять. Достижение победы для дела (в нашем случае — процветающей Карпатской Руси, простирающейся от предгорий Татр до вершины Говерлы) требует идеологической и стратегической доктрины, способной выдерживать взаимодействие с испытаниями, неизбежно возникающими перед её сторонниками. Не достигнув такого уровня ясности, новое движение развалится в самые критические моменты, независимо от его духовных достоинств. Начиная с раздела V, текст представлял собой введение в эту сферу и, хотя возможно, и склонялся ближе к трюизмам, чем к неотъемлемым компонентам политической схемы, всё же сформулировал несколько руководящих принципов: эволюция должна происходить через коллективное жертвование ради единства; должен подняться новый авангард; и, по меньшей мере, жизненная сила важнее анемии.
Я приношу свои извинения тем, кто хотел большего. Дальнейший анализ был опущен, чтобы не перегружать читателя и не отвлекать его от основной цели работы, которая заключается в её первых разделах и в заключении. Эти соображения сейчас нерелевантны и, к счастью для нас, я понял, как продолжать.
Десятилетия после революций 1989 года были одной из величайших эпох возможностей, которые когда-либо встречались русинам. Бывали времена, когда наша автономия и наши запросы были больше, но глупо было бы утверждать, что когда-то была для нас более свободная эра с большей поддержкой прав меньшинств. Если бы это было не так, нашим прославленным элитам с их отменными интеллектуальными способностями, склонности к заблуждениям и храбростью фазана при треске ветвей, мы бы достигли гораздо меньшего. Конечно, жизнь в таком толерантном режиме есть преимущества, в частности – защита, которую тот нередко даёт уязвимым и, в других условиях, абсолютно посредственным. Прежде чем всех критиковать, нужно это учитывать, т.к., друзья мои, наша нация, несомненно, попадает в эту категорию!
Осознание того, что мы могли бы получить от той эпохи, заставляет с тревогой смотреть в будущее. Последние несколько лет интеллигенция Европы и Северной Америки прикладывают неимоверные усилия в борьбе с подъёмом “антилиберализма”. Это неудивительно, учитывая современное состояние Запада, где в целом ощущается, что идеи и институты, которые последние несколько десятилетий поддерживали преобладающий общественный порядок, не смогли оправдать свои изначальные заявления. Всё больше людей задаются вопросом, не были ли они чрезмерно уверены в силе либерального международного порядка, в превосходстве демократии и капитализма, в идеях, которые на протяжении восьмидесяти лет занимали место доктрины истины. Кажется, что каждый день появляются новые признаки ослабления некогда бесспорной идеологической гегемонии.
Здравый смысл подсказывает, что для нашей нации было бы ужасно, если бы ценности, создавшие мирный сад современной Европы и международный либеральный порядок, были отвергнуты. Как страшно было бы осознать, насколько русины обременены своими радужными самонадеянными представлениями о постоянстве этого краткого «золотого века». Если серьёзно, нужно ли нам постоянно напоминать себе, что эта самая жизнь, когда нам дают лишь базовый минимум, чтобы обеспечить нашу лояльность системе, не приведёт нас к процветанию? Возможно, прекращение наших скудных пособий и пренебрежение нашими правами даже было бы полезным, ведь, по крайней мере, люди почувствовали бы необходимость действовать. С другой стороны, здравый смысл так называется не случайно. Мы настолько хронически недальновидны, что, возможно, это лишь усилит желание вернуться к дням первичного “возрожденчества”.
В любом случае я не верю, что настал последний час, или что неизбежен крах Запада. Пусть весь остальной мир отходит от идеалов однополярного мира, история Европы, вероятно будет отмечена затяжной кампанией жёсткой цензуры и подрывной деятельности её правящих институтов. Один из недавних примеров того можно было наблюдать при отмене результатов первого тура выборов в Румынии, обоснованной заявлениями о нарушениях в ходе выборной кампании и вечным удобным предлогом российского вмешательства. Вне зависимости от того, соответствуют ли они истине или нет, возникает вопрос, была бы реакция такой же в адрес проевропейского кандидата, тайно поддерживаемого рядом НКО? Мой ответ — нет. Тот факт, что такие радикальные меры сочли необходимыми, показывает как уязвимость данного порядка, так и его сохраняющуюся волю (и власть) подавить любого, кто воспринимается как реальная угроза. Тем не менее трудно поверить, что эти усилия навсегда остановят то, что уже приведено в движение. Этот режим подобен садовнику, который не понимает (и не может из-за своих заблуждений о ботанике понять), почему и как появляются новые растения у него под ногами. Он может местами уничтожить какой-нибудь росток, но вскоре то, что когда-то было тихой поляной роз, превратится в пустошь из враждующих диких цветов и сорняков.
Наш основной интерес к этим возникающим тенденциям заключается не в их последствиях для отдельных людей, а в их общем противостоянии нашему становлению политически амбициозным меньшинством. Чтобы понять это в полной мере, требуется прежде всего рассмотреть еще одно явление: естественный антагонизм политической силы Карпатской Руси своему окружению. Кому и как именно? Дни, когда ответы на эти вопросы были известны, давно прошли, отчасти потому, что политические интересы претворяются в осмысленное противостояние только, если их носители достаточно для этого храбры. Пусть Украина будет для нас точкой входа для нового осмысления этой темы, ведь мы уже знакомы с вопросом по материала статьи Ukrainianism.
Всё, о чём мы просили последние 30 лет — просто признать нас в качестве отдельной нации и наделить базовыми правами, следующими из признания. Хотя выполнение этого запроса, возможно, и не решило бы проблему того, что русинский суверенитет противоречит интересам украинского государства, оно хотя бы позволило бы завершить великий идеологический спор последних двухсот лет. Оба народа наконец могли бы выйти из состояния экзистенциального конфликта и смотреть в более мирное будущее. Разумеется, стало ясно (и должно было быть ясно с самого начала), что даже это — цель маловероятная. Ни один наш аргумент и ни одно наше усилие так и не побудили украинцев вступить с нами в диалог. Вместо этого на наши просьбы неизменно отвечали лишь враждебностью. А почему бы и нет? Уступка, о которой я говорю, противоречила бы самым основаниям украинского проекта — это понимает любой политически грамотный член их общества. У нас нет капитала, населения или политического влияния, сравнимого с уровнем, необходимым для того, чтобы навязать решение этого вопроса. При таких обстоятельствах только исключительно наивное и прогрессистское правительство когда-либо могло бы добровольно попытаться «урегулировать» эту ситуацию путём компромисса.
Стремительное старение и ассимиляция нашего народа означает, что мы не можем ждать десятилетиями, пока что-то изменится. Продолжение статуса кво приведёт к вымиранию русинства в Подкарпатье, и вполне возможно, в итоге – во всех районах нашей родины. Настало время действовать. И всё же у нас нет возможностей достичь хоть сколько-то значимого успеха без помощи по уже упомянутым причинам. Чтобы шанс появился, нам требуется помощь союзников.
Срочность эта может и нова, но понимание необходимости сущности, превосходящей нас самих, — нет. На протяжении многих лет преобладающим взглядом в русинском активизме было то, что вопреки нашим вялым усилиям прогресс рано или поздно будет достигнут, когда Украина столкнётся с реальностью: ей придётся прекратить угнетение Подкарпатской Руси, если она действительно надеется вступить в Европейский союз. Мнение о том, что этот путь в конечном итоге является тупиковым и что мирный исход маловероятен, считалось бредовым цинизмом. Кто сегодня может отмести такую вероятность? Как недавно отметил другой автор, перспектива того, что ЕС вынудит решить вопрос признания, выглядит мёртвой ещё до начала. Действительно, всё более очевидно, что кандидат, которого многие считали наиболее подходящим для роли справедливого арбитра, с удобством забудет о нашем существовании, чтобы сохранить союз с нашим угнетателем!
То, насколько многие из одних и тех же людей не способны даже предпринять серьёзную попытку публично выступить против этого примечательного умолчания или признать свою неспособность увидеть, какое направление принимает будущее, говорит само за себя. Что делает тех немногих, кто всё же озвучивает своё мнение, достойными похвалы вдвойне. По правде говоря, отсутствие европейской поддержки по этому вопросу должно было проявиться рано или поздно. Для Европы Украина является важной страной, во-первых, как бастион, ограждающий от предполагаемой угрозы экспансии России, и во-вторых, как инструмент выполнения плана по распространению ценностей либеральной демократии. Европе жизненно важно сохранить Украину на своей орбите, и её статус пограничной страны даёт ей некоторые политические исключения, которые не могут себе позволить более западные страны. Учитывая эту реальность и их молчаливое согласие на наше дальнейшее устранение в Подкарпатьи, напрашивается вывод о том, что русины находятся в противоречии с европейским политическим истеблишментом относительно Украины. О мирном решении под их руководством можно практически забыть.
Написанное здесь не представляет собой какое-то тайное знание, любой простой реалистичный анализ приведёт к тем же выводам. Можно поставить вопрос и более жёстко: а что можем предложить мы? Ответ: в целом — ничего, кроме возможности Запада пренебречь своими политическими интересами ради верного следования принципам, которые он якобы почитает. Прошу прощения, дорогой читатель, но холодные расчёты реальной политики, когда ставки так высоки, обычно берут верх.
Тогда почему мы (в широком смысле слова) наивно думали иначе, и так долго? Ради справедливости к нашим соотечественникам, нужно отметить, что был период в 30 лет, когда казалось, что эти идеалы действительно имеют значение. Как я уже неоднократно везде говорил: Европейский Союз поддерживает наши сообщества в Центральной Европе потому, что они не несут той геополитической значимости, что и Подкарпатская Русь, и потому что мы не требовали ничего, что противостояло бы власти этих держав. Помните, как добросовестные граждане молодых демократий, мы заявили о своей новообретенной свободе, попросив всего лишь признать нас русинами и относиться к нам как к равным.
Этот удар по жизнеспособному партнёрству с крупными политическими структурами Европы — лишь один из множества взаимосвязанных вопросов. Вот другой, вытекающий из темы наших прочих общин: у какой из стран Центральной Европы, контролирующих часть нашей родины, есть достаточная причина или стимул допустить какую-либо форму русинского самоуправления? Масштаб просьбы о чём-либо, связанном с автономией, несоизмерим с обычной просьбой выделить несколько евро на проведение фестиваля или издание поэтического сборника. Я не думаю, что мы в основном осознаём это, несмотря на нежелание открыто этот вопрос обсуждать. Воображаемый мир без Украины не избавляет русина от всех его проблем.
Наиболее фундаментальный принцип карпаторусинизма заключается в том, что мы будем бороться за наш законный суверенитет, а если он недостижим, то за максимально возможную автономию. Такое утверждение имеет серьёзные последствия, не связанные ни с его интеллектуальной ценностью, ни с моральной истинностью. Любое государство со значительным этническим меньшинством на своей территории вынуждено сдерживать его самоопределение, если хочет, чтобы ситуация оставалась стабильной. Новая автономная русинская территория в одной стране может вдохновить других на подобные шаги, а новое суверенное государство — и того больше. Эта неотъемлемая тревога усугубляется тем фактом, что такие страны, как Словакия и Румыния, стали одними из тех, кто получил самую большую территориальную выгоду от распада Австро-Венгерской империи и теперь вынуждены учитывать существование крупных меньшинств (которые намного превосходят нас численностью), не являющихся особенно лояльными подданными. Нынешние владельцы Карпатской Руси, несомненно, предпочли бы не сталкиваться с этими проблемами больше, чем уже приходится. Структуры, предоставляемые нам как меньшинству, являются не только результатом идеологии — они часть стратегии по снижению риска более радикальных сценариев.
Если европейский истеблишмент игнорирует нас в украинском вопросе, а другие страны, контролирующие части нашей родины, вероятнее всего, выступают против автономной Карпатской Руси — что теперь? Кто, если не эти государства и крупные структуры, имеет достаточно силы и причин, чтобы помочь нашей борьбе? На мой взгляд, существуют две реалистичные возможности. Первая — Венгрия, единственное заметное политическое исключение в Центральной Европе из-за того, что они не владеют ни одной частью Карпатской Руси, а также из-за значительного числа венгров, проживающих за её пределами — причём в тех же странах и регионах, что и мы. Не секрет, что, будь такая возможность, лидеры этой страны пожелали бы изменить кое-что и могли бы быть готовы сотрудничать с другими, чтобы этого добиться. Жертвы Трианона — один из величайших примеров (в теории) потенциального союзника по обстоятельствам, который можно найти в нашем сегодняшнем мире. Как же всё сильно изменилось со времён мадьяризации!
Тем не менее, у этой страны ограничены возможности действовать по собственному желанию, так как она зажата тисками НАТО и Европейского Союза, несмотря на частые заявления об обратном. Важно помнить, что ежегодный приток средств идёт из Брюсселя (и может быть заморожен, как недавно произошло), а не наоборот. Правящей партии страны также не удалось завоевать симпатии большинства местной интеллигенции — и понятно, почему. Есть много вариантов куда более плохих, чем правительство Орбана (и целый ряд откровенно предательских). Но исходит ли что-то действительно вдохновляющее из стен парламента или из канцелярии премьер-министра? Их общие критические замечания, как правило, справедливы. Что касается реализации решений, я однажды услышал их описание как попытки стать восточноевропейской версией демократии XX века, до того как прогрессизм задушил дух западной интеллектуальной жизни. Этот образ меня никогда не покидал. Ужасающе недостаточная идеология для внутренних и внешних врагов, с которыми им приходится сталкиваться в XXI веке. Достаточно одной смены режима на выборах и нескольких месяцев, чтобы стереть всё, что ими было создано. Если это случится, то нам следует попрощаться с возможностью какого-либо серьёзного сотрудничества. Истинный потенциал здесь оказывается куда менее впечатляющим при более глубоком рассмотрении. У них нет характеристик союзника, необходимых для нашего рода стремлений — по крайней мере, не сами по себе.
Кто же тогда второй возможный вариант? Думаю, здесь можно воспользоваться хорошим эвристическим правилом, чтобы найти ориентир, когда заблудился в море: где ваш враг протестует громче всего? Где он кричит, чтобы отвлечь ваш взгляд? В этом месте можно обнаружить часть решения. Если сделать это, на сцену выйдет ужасное страшилище наших времён — тот, о ком читатель, вероятно, уже догадался с самого начала: Россию. Попробуйте сами и увидите ужас, который возникает при любой искренней попытке обсудить эту страну, словно она — бешеная собака, одно упоминание о которой способно заразить ваше сознание. Любой содержательный диалог неизбежно превращается в хаос карикатур и пропаганды. Признаю, есть веские причины игнорировать эту тему в публичных обсуждениях. К счастью для нас, они не распространяются на автора этого эссе.
Нельзя отрицать, что первые десятилетия осознанного существования русинов их идеализация России была жизненно важна для национального выживания. Благодаря этой связи зародилось национальное движение, которое смогло выдержать вызовы ассимиляции и политического насилия там, где независимая русинская идентичность не могла бы устоять. Те, кого шокирует это утверждение, просто не знают собственной истории. Это одна из немногих тем, которую украинофилы и русофилы, к сожалению, описывают вернее, чем мы сами. Но я отвлёкся; какое отношение может иметь, скажем, ситуация 1882 года к сегодняшнему дню? Нечто из этого старого вздора не заслуживает внимания, учитывая, насколько всё изменилось.
Это стандартное поведение для сторонников возрождения, для которых отношения между Россией и Русинией лежат в области социальной археологии. Если спросить его об этом в контексте современных политических вызовов, он будет рассуждать об авторитаризме или чём-то подобном, что неизбежно приводит к выводу, что ничего интересного здесь нет и что думать об этом вовсе не стоит. Насколько возможно, нужно постараться не слишком критически относиться к тем, кому тяжело рассуждать на эти темы. Помимо вопросов о нашем главном враге, мало какие темы столь же заряжены эмоционально и политически. Я и сам замечал за собой инстинктивную реакцию при общении с людьми, заявляющими, что нашей нации не существует. Это бывает нередко, и это постыдный итог того, что в столь многих исторических русинских общинах оказывается преобладают когнитивно ограниченные традиционалисты русофилы. Нельзя — и не должно — просто отмахнуться от множества русинов, погибших в результате жестокой войны в Украине, вне зависимости от сложных причин конфликта. Думаю, даже будет справедливо признать заслугу сторонников идей либерализма за их оппозицию России. Многие их критические замечания совершенно точны.
Однако эти подлинные фрустрации и моральные обязательства дают весьма мало в отношении нашей фундаментальной политической реальности. Если временно игнорировать их — хотя бы ради более личного анализа — могут обнаружиться неожиданные вещи для размышления. Например, неоспоримо, что Россия обладает наибольшими ресурсами и политической автономией среди всех возможных союзников. И у них, как и у нас, нет недостатка в причинах рассмотреть какой-то вариант соглашения. Этой стране больше не нужно быть источником нашей идентичности. Мы бы предпочли для себя политическую систему более открытую и менее коррумпированную, чем их. Изменяет ли это факт того, что Украина представляет собой экзистенциальную проблему для нашей нации — и что Россия является единственной другой страной, для которой это так же? Разве Россия не одна из немногих стран, которые могут убедить Соединённые Штаты игнорировать неблагоприятный для европейцев исход в обмен на сотрудничество по другим геополитическим интересам? Исключает ли наша — справедливо — поставленная во главу угла задача развивать русинский язык и культуру, а не перенимать их, того факта, что мы остаёмся западнейшим продолжением русов, лидерами и защитниками которых они всегда считали себя? Многие утверждали, что одного этого достаточно, чтобы верить в их отклик на наш призыв, но я не стану подробно рассуждать о цивилизационном родстве. Такие аргументы всё равно не убедят современного читателя. Привлекательность этого пути растёт с каждым новым актом неуважения и притеснения, независимо от того, какой нарратив кто строит. Возможно, истинное место русинов не полностью совпадает с тем географическим и идеологическим пространством, в котором они сейчас находится. Слишком сильная опора на историю уводит в сторону, если быть неосторожным, но иногда настоящее действительно рифмуется с прошлым.
Всегда существовала вероятность, что появление амбициозной Карпатской Руси превратит нашу нынешнюю незначительность в образ чужеродного островка, существование которого недопустимо. Я бы даже сказал, что Европа была бы права, воспринимая нас именно так. Невозможно не обращать внимания на изначально антагонистическую природу нашей геополитической метаструктуры, если только не отказаться от национальных притязаний. В любой момент за последние тридцать лет создание суверенной Русинии было бы невероятно сложной задачей. Слияние этих фундаментальных факторов с волной отторжения либерально-демократических идеалов, истерией вокруг России и всё более агрессивной реакцией таких структур, как Европейский союз, стремящихся сохранить контроль, лишь подчёркивает шаткость нашей миссии. Возвышение карпаторусинизма в такой среде подобно бросанию факела в пороховой погреб. Верить, что к нашему движению применят мягкий подход, — значит пребывать в иллюзиях.
В то же время остаётся много скептицизма и сомнений, которые нужно разрешить при реальном стремлении к сотрудничеству во имя общих интересов. Кто сейчас может с уверенностью утверждать, что победив общего врага, наш возможный “союзник” просто не займёт его место и не попытается нас ассимилировать? Можем ли мы быть уверены, что момент нашей слабости, они выполнят обещанное? Активисты Евромайдана верили в обещания Запада, и каково состояние их страны теперь? Мне приходит на ум небольшой клочок земли под названием Приднестровье, на сотни километров восточнее, которое до сих пор не вырвано из своего вечного существования в состоянии упадка.
На этот вопрос невозможно дать ответ с хоть какой-то уверенностью. И даже если бы это было возможно, было бы правильно спросить себя и о другом: а действительно ли нас бы это устроило? Мы на практике знаем, как выглядит успех по этому последнему пункту — ведь есть примеры тех, кто воспользовался подобной возможностью. Эти непризнанные государства хорошо известны, и их список, увы, удручающ по уровню жизни, развитию, политическим свободам и интеллектуальному созиданию. Ни одно из них не достигло реальной независимости от постоянной зависимости от щедрой экономической помощи и военной поддержки. Единственное, что они имеют, — это то, что их государство существует, хотя иначе бы оно не существовало. Такова предлагаемая сделка: существование в обмен на подчинение. Не процветание, не ресурсы, не доступ к западным институтам и их денежным фондам. Но, по крайней мере, выживание.
Подобный исход для нас нежелателен по целому ряду причин. Какие бы положительные вещи он ни принёс, положение общин, проживающих в Европейском союзе, не настолько шатко политически и не достаточно прочно, чтобы оправдать шаг с подобными серьёзными издержками. Для тех, чьим главным стремлением является суверенное русинское государство — то есть для тебя и меня — такая гипотетическая зависимость противоречит самой сути нашего дела. Подобный финал, впрочем, мог бы в реальности оказаться благоприятным для Подкарпатской Руси, родины большинства нашего народа. В конце концов, трудно не почувствовать, что ситуация на Украине медленно приближается к стадии, при которой нам придётся выбирать между тем, чтобы смириться со своим стиранием, и тем, чтобы дать отпор. Если это единственные варианты, наш выбор очевиден. Со временем это может стать верным и для других регионов, особенно если реакция на наше движение, едва появившееся на свет, окажется особенно жестокой. Проблема, разумеется, заключается в том, что при отсутствии какого-либо опыта мы вынуждены опираться лишь на теорию. А если это наш единственный ориентир, трудно оправдать такой путь или утверждать, что какой-либо из этих исходов является неизбежным.
Здесь мы подходим к очередной временной остановке. Несмотря на наш прогресс, тяжелейшая задача — что именно делать со всем этим — остаётся нерешённой. Этому и будет посвящена третья часть.