Украинизм давно уже явно стал одной из величайших угроз, известных карпато-русинам. В основе его лежит идея нации, простирающейся от Галиции до Кубани, народа и родины от Европы на востоке до России на западе, представляющих «истинную» русскую цивилизацию. Пусть история этого национального проекта намного сложнее, чем можно здесь расписать, его цели в целом не скрываются. За последние столетия его последователи несколько раз пытались создать единое государство в этих границах, где украинская идентичность была бы тождественна населяющим эти территории людям. Хоть этот крестовый поход может означать освобождение для некоторых людей в отдаленных регионах, он также принёс нескончаемые кампании, направленные на ассимиляцию Карпатской Руси и её жителей. Написанное здесь многим не покажется преувеличением, если они сам столкнулся с этой идеологией. Там, где она соприкасалась с нашим пространством, она напоминала разъедающую стихию, желающую переплавить наш дух в своём котле.
Сомневающиеся могут просто посмотреть на многочисленные свидетельства в наших исторических источниках, чтобы убедиться в этом. Возьмём, к примеру, карту предложенного украинского государства, представленную украинской делегацией на Парижской мирной конференции в 1919 году. На ней чётко видно, что предложенные границы захватывают весь регион Карпатской Руси. Более ста лет назад уже заявлялось, что первоначальное формирование того, что означает «Украина» как суверенное образование, частично основывалось на включении всей карпато-русинской территории в её границы. Жертвы, испытавшие на себе австрийский террор и писавшие о коллаборации украинцев с австрийцами против карпатских русинов в «Талергофском альманахе» в достаточной мере описывают враждебную природу наших отношений в то время
Двадцать лет спустя, полностью галицийская (и бандеровская) Карпатская сечь перешла горы, чтобы создать новую «Карпатскую Украину», терроризируя местных крестьян и политиков, не разделявших их взгляды, в ещё одной попытке воплотить эту идею в жизнь. Эти чужаки добились своего, когда Подкарпатская Русь вошла в состав Украинской ССР, несмотря на просьбы видных лидеров местной интеллигенции именно этого не допустить.
Аргументы в поддержку того, что эта национальная идеология представляет опасность, не нужно искать в далёком прошлом. Даже после тридцати лет независимости Украина остаётся единственным европейским государством, не признавшим русинов, и неизменно отвергает возможность принадлежащего нам по праву автономного статуса. Почему? Если отвечать кратко, то причина заключается в непримиримой природе существования карпато-русинской нации с главенствующим нарративом государства и его элиты. Наше признание означало бы, что то, что сейчас подразумевается под Украиной и украинской национальностью, не окончательно сформированные понятия, а некая серая зона, где есть место «балканизации». Более того, признать наше существование означает, что насильственное включение Подкарпатской Руси было этической ошибкой, и действия “героев” националистов точнее было бы оценить как практику радикальных угнетателей. Для страны, и так разделённой вопросами языка, политики, а теперь и полномасштабной войны, это может оказаться сродни смертному приговору.
Следовательно, наше этническое стирание кажется естественным, ибо так создаётся общность там, где её нет. Ни один запрос или требование во имя демократии, общих экономических или политических выгод не заставят эту политику угнетения измениться. Это верно, если правительство будет украинским, вне зависимости от того, будет ли оно либеральным, националистическим или каким-либо иным. Верить в обратное значит поддаваться возрожденческим иллюзиям о том, что опыт признания русинов на национальном уровне в Словакии и Польше хоть сколько-нибудь применимо в этом случае. А для нас сохранение этого статуса-кво ведёт к нашему неизбежному упадку.
Таким образом, реальность, трагическая, но неоспоримая, заключается в том, что полная победа по русинско-украинскому вопросу для обеих сторон имеет экзистенциальное значение. Это, к сожалению, выходит за границы Украины и затрагивает именно те места, где удалось достичь наибольших успехов в последние тридцать лет.
Хотя в настоящее время мы не сталкиваемся с непосредственными угрозами нашему юридическому признанию и статусу в Западной Карпатской Руси, маргинализированные, но всё ещё существующие украинофильские элементы представляют собой скрытую угрозу нашему будущему. Это уже проявлялось на практике, особенно в Польше, где лемки гораздо более разделены в вопросе национальной идентичности — в том числе из-за украинофилов, захвативших лемковскую Ватру в Ждыни. Стремятся ли такие люди к чему-то иному, кроме полной украинизации? Можно ли ожидать, что их наиболее радикальные представители остановятся, когда именно мы рискуем оказаться проигравшими? Пока подобные силы существуют на идеологическом уровне и получают государственное финансирование, русинская идентичность не может быть полностью легитимизирована как единственная законная идентичность в западных районах нашей родины.
Мы также должны задаться вопросами, которые неизбежно возникают в отношении миллионов украинцев, переселившихся в Центральную и Западную Европу как беженцы. В большинстве случаев они получат статус постоянного проживания и и нельзя исключать, что в перспективе они попытаются в ближайшие двадцать лет в тандеме с оставшимися украинофилами разрушить достижения работы, проделанной среди людей возрожденцами? Кто помнит историю украинских националистов и их миграцию в Подкарпатье между мировыми войнами, знает, что это уже происходило.
Вы можете спросить: а не является ли это в целом борьбой между двумя конкурирующими национальными философиями? Такая формулировка вопроса значительно искажает реальное положение дел. То, как мы понимаем составляющие нашей нации и её границы, прочно основано на локальных признаках. То, что считается русинским, определяется регионами, где говорят на русинском (языке, который украинцы не понимают), историческим прецедентом того, что на протяжении веков сами его жители считали Карпатской Русью, а также духом народа — его идентичностью и общей травмой, пережитой нами. Не следует забывать, что в конце наших долгих Десятилетий молчания, когда идея нашей «украинскости» столь долго и настойчиво вбивалась, словно гвоздь молотком, на поверхность вышла не эта ложная идентичность, а истина русинской души. Это произошло не в результате каких-то радикальных интеллектуальных построений или письменных программ комитетов, а как естественное чувство народа, заявившего: мы — другие. При первом же проблеске свободы это чувство было выражено и продолжает выражаться десятками тысяч людей. Неудачи последних тридцати лет не отменяют того факта, что мы восстали из мёртвых тогда, когда было так много поводов от борьбы отказаться.
Всего этого нельзя сказать об украинской позиции. Они не говорят на нашем языке, не проливали кровь во имя общих национальных устремлений и не пытались предложить нам сотрудничество с распростёртыми объятиями. На деле именно они постоянно стремились способствовать нашему уничтожению, сотрудничая с нашими историческими врагами. Именно они на каждом шагу стремились стереть исконную идентичность нашего народа во имя патологической и на практике противоречивой политической философии, в рамках которой белорусы, которых на протяжении веков также называли русинами, почему-то удобно исключаются из каких-либо национальных притязаний. Неужели это считается допустимым лишь потому, что нас так мало и у нас нет собственного государства? Возможно, будь мы в прошлом более решительны и непримиримы в своём неприятии, всё могло бы сложиться иначе. Постоянные колебания между нередко обоснованными заявлениями о пережитых исторических притеснениях и украинской версией империализма по отношению к «неудобным» меньшинствам вроде нас самих неизменно подрывает тот моральный авторитет, на который они пытаются претендовать.
Как бы то ни было, задача русина-патриота сегодня состоит не в том, чтобы порождать интеллектуальные аргументы в попытке оправдать свое существование, а бороться за моральную и стратегическую победу своей нации. Мы должны избавить наши сообщества от идеи украинизма и изменить ситуацию с полным отсутствием у нас политической и культурной автономии в Подкарпатье. Если этого не удастся достичь, будущего в долгой перспективе у нас не будет.
Некуда правды девать. “Украинцы” сыграли постыдную, подлую роль в отношении карпато-русинского народа. Это они сегодня сами сознают. Им стыдно за свою низкую работу. И поэтому-то понятно, почему сегодняшние “украинцы” с такой тщательной и предупредительной заботливостью подыскивают те редкие случаи, когда жертвой австро-мадьярского террора являлся тоже и “украинец”. Повторяем, таких случаев не много, и они в общей сложности того ужаса, какой творился повсеместно надо карпато-русским народом, прямо-таки теряются. Но и это не спроста делается, а с целью. Обращая внимание на факт, скажем, повешения мадьярскими войсками “украинца” священника Березовского или пребывания кого-нибудь из них в Талергофе, они тем самым, посредством нескольких случаев, пытаются убедить кого-то, что, мол, и “украинцы” в эту великую войну, чуть ли не наравне со сторонниками русского движения, были гонимы и преследуемы австрийским правительством и что уже поэтому маловероятно, чтобы они сами призывали это правительство к расправе над своим народом.
Но к чему эта их надалёкая и лукавая хитрость? Кого она убедит? Приводимые “украинцами” факты, если и должны послужить доказательством чего-либо, так именно той нерушимой, грустной правды, что и эти незначительные жертвы насилия, павшие по стороне “украинцев”, были тоже последствием их же гнусной и подлой хулы и беззастенчивой клеветы на русский народ Прикарпатья. Клевеща упорно на своих национальных противников, на большую часть карпато-русского населения, перед далекими и совершенно неознакомленными с местными условиями и нравами австрийскими немцами или жестокими мадьярами, они заодно обвиняли и себя, весь народ.
М.А. МаркоТалергофский альманах, часть 1, 1924