С начала 1990-х годов Всемирный конгресс русинов выполнял роль основной политической институции русинского сообщества (более официально именуемым «авторитетным органом, представляющим интересы русинов»). На практике же этот проект, объединяющий всего несколько ведущих региональных организаций из метрополии и диаспоры, скорее представляет собой символическое проявление единства, нежели реальной опорой международного лидерства. Список формальных резолюций, принимаемых Конгрессов раз в два года, в основном выполняет роль необязательных рекомендаций, так как у этого института нет официальных полномочий для определения местной политики, даже в рамках тех организаций, которые её составляют. Мировой совет Конгресса управляется избранными региональными лидерами, которые, теоретически, могли бы изменить ситуацию, но до сих пор не проявляли к этому интереса. На практике же совет в целом остается таким же, каким был создан 30 лет назад — это руководящий орган, работающий на добровольной основе без значительного бюджета или планов развития и профессионализации. Другие важные элементы представительства русинов на международной политической арене, в первую очередь лоббистская деятельность, так и не были развиты в какой-либо значительной мере, за исключением отдельных личных инициатив ведущих членов от имени Конгресса.
Что касается основного события, о нём можно сказать и мало, и много — в зависимости от сути вопроса. Если вернуться во времени и почитать отчёты 1991, 1993, 1995 годов и т. д., можно увидеть упоминание множества разнообразных и интересных новостей, новых проектов и идей. Если почитать об этом достаточно подробно, можно даже почувствовать эволюцию Конгресса (вы знали, что группа из Молдовы хотела в одно время присоединиться? Конечно же им отказали). Тем не менее, в конце концов всё это оказывается не важно, так как не претворяется во что-то реальное. Даже популярные проекты, о которых много говорили в начале 2000-х, таких, как финансируемые диаспорой школы в Подкарпатии, давно не существуют.
Анализ Конгресса в современном состоянии показывает результат не более утешительный. Глядя на бесконечные речи местных лидеров и разных активистов, организованные комитеты, работа которых над такими темами, как туризм и образование, сводится к обсуждению, растворяющемся в воздухе после того, как все уйдут, — и огромное количество праздников и концертов подытоживающих каждый день, сложно оценить, какая проводится полезная работа. За прошедшие годы регулярно делались совместные заявления о положении русинов в Украине и других непростых вопросах, но они не несут никакой ценности, кроме возможности сказать, что вопрос поднимался. Что касается основной программы другого мероприятия — Всемирного форума русинской молодежи — наверняка есть что-то где-то, что я упустил, но мне еще не попадалось хоть что-то существенное, приписываемое ему, на протяжении всего его существования. Я мог бы написать еще много, но идея ясна.
Дисфункциональный характер этого института — вовсе не тайна за семью замками: по сути, это и не тайна. Уже многие десятилетия ведущие активисты открыто называют происходящее кризисом и спорят о будущем организации. Если интересно узнать больше, советую прочитать относительно новую серию статей Марии Сильвестри о Конгрессе (опубликованную на SRE задолго до того, как я отошёл от активизма, но всё ещё заслуживающую прочтения). Она отмечает, что попытки изменить Конгресс — сделать его менее закрытым, реформировать устав, вдохнуть в него новую жизнь — предпринимались, однако все они вновь и вновь терпели неудачу из-за сопротивления старших. Однако даже если бы все эти инициативы и увенчались успехом, остаётся совершенно неясным, чего именно удалось бы достичь с этим новым мандатом и полномочиями.
Управленческие структуры можно реформировать, чтобы способствовать появлению более эффективного руководства, но проблемы Конгресса — гораздо глубже. По сути, это институт, застрявший между двумя идеями: политической организации, представляющей нацию без собственного государства, с одной стороны, а с другой — своего рода культурного форума, призванного поддерживать связи между различными регионами. С 1991 года практические стимулы на региональном уровне, мешающие любой форме политической централизации, только усилились — и тем самым всё больше подталкивают Конгресс ко второй идее, хотя внешне он по-прежнему выглядит как первая. Если добавить к этому систему руководства в виде комитета, которым управляет старая гвардия, не способная отдать власть, и неизбывное неумение задавать правильные вопросы о смысле движения за возрождение, находящегося в состоянии застоя (те, кто прочитали “Основа Русинии”, уже поймут, о чём речь), то в итоге получаем институт, который не является ни по-настоящему целостным, ни функциональным. Исправить этот беспорядок, не разрушив всё до основания и не начав заново, вероятно, попросту невозможно — даже если это понимают те, кто пытается взяться за такую задачу.
Для справки: исходная цель, как когда-то объяснил покойный председатель-основатель в интервью, данном через несколько месяцев после окончания третьего мероприятия, скорее напоминала идею общинного собрания, нежели политическую инициативу:
Те, кто думал, что Всемирный конгресс русинов станет чем-то вроде политической партии, были удивлены. На самом деле, с Первого по Третий Конгресс мы лишь хотели, чтобы русины, где бы они ни жили, осознали, что они составляют сплочённое целое, о существовании которого долгое время не догадывались; чтобы у них появилось чувство единства; чтобы мы знали, кто чем занимается, независимо от страны проживания, и чтобы мы сотрудничали в общих начинаниях. Разумеется, реализовать какие-либо масштабные проекты нам не удалось, потому что как организация мы не имели и до сих пор не имеем собственных финансовых ресурсов. Иными словами, с самого начала мы существуем без каких-либо средств.
— Василь Турок, председатель-основатель, из интервью Анне Плишковой, март 1996 года
Какие выводы можно сделать из этой ситуации? Самый очевидный — то, что то, что можно было бы назвать нашим международным руководством, в действительности таковым не является. Если выразиться мягче, это результат критического провала активистских лидеров — неспособности создать компетентную международную организацию, способной действовать от имени нации в политической сфере. Я полагаю, что пример Всемирного конгресса также отражает тяжёлое состояние русинского активизма, которое уже давно является следствием множества скрытых издержек, о которых редко говорят. Те, кто читает меня давно, знают, что проблемы, описанные здесь, не ограничиваются только этим институтом. И в Америке, и в Европе, осознанно или нет, многие наши активистские организации превратились в инструменты политического сдерживания — болота, где амбиции умирают под гнётом некомпетентности и идеологических заблуждений. Они почти не предлагают реальных карьерных возможностей (если и предлагают вообще), лишь ограниченные пути к общественному признанию и совершенно лишены вдохновляющего видения будущего нации. Наш и без того скудный человеческий потенциал, состоящий из немногих образованных и талантливых людей, в результате либо перемалывается этой системой, либо просто не желает связывать себя с таким уровнем посредственности.
Конгресс — одно из величайших заблуждений в этом отношении. За тридцать лет здесь можно было создать привлекательную систему для компетентных профессионалов, желающих посвятить себя делу русинов. Для этого вовсе не требовалось бы революционной перестройки самого Конгресса. Даже сохранив модель федерации организаций, можно было бы поставить цель собрать команду, перед которой стояла бы задача реализовывать решения Всемирного совета. Увы, возможно, это всего лишь моя фантазия — плод более высокого мнения о нашем народе, чем он заслуживает.
Если в Конгрессе и есть ещё хоть что-то положительное, то это то, что его продолжающийся застой пока обходится дёшево. Сегодня, в 2025 году, реальной угрозы его распада нет. Он уже так долго исполняет роль дисфункционального и безбюджетного института, что на продолжение не требуется особых средств. И пока значительная часть активистов продолжает считать его легитимным, несмотря на все недостатки, а их собственные организации остаются зависимыми от государственного финансирования, всё будет оставаться как есть — если только не произойдёт чего-то непредвиденного. Как долго это продлится и каким будет окончательное наследие этой структуры — решать её руководителям. Если бы вы спросили моё мнение о том, каким должно быть её будущее, я бы ответил примерно так же, как писал несколько лет назад о Карпаторусинском обществе:
Известный британский журналист Питер Хитченс неоднократно высказывал желание, чтобы Консервативная партия Великобритании была распущена. К этому он пришёл после долгих и мучительных попыток помочь её реформировать. Его доводы в пользу столь радикального шага продиктованы не только озлоблением. «Выпотрошить» партию он хотел для того, чтобы на её месте возникло нечто новое, по-настоящему консервативное по своим ценностям. Он пришёл к выводу, что, как бы он ни старался, стимулов для перемен никогда не будет достаточно. Болезнь слишком глубоко поразила тело партии, чтобы её можно было спасти. Старые бюрократы будут яростно сопротивляться даже слабейшему намёку на подлинный консерватизм, при этом цепляясь за остатки престижа, электората и власти.
Я испытываю те же чувства по отношению к C-RS (Карпаторусинскому сообществу) и, в целом, ко многим нашим нынешним институтам.