Примечание
Моей первой попыткой осмыслить вопрос будущего нашей нации был трехчастный сборник разрозненных эссе, ставший книгой «Суверенитет». Второй стало «Новое русинское десятилетие», брошюра, посвященная возможности системной эволюции нашего положения. Настоящий текст — результат осознания множества ошибок, допущенных в обеих книгах, и стремления их исправить.
I.
Перед вами — выражение стремлений для нации русинов. Видение эволюции нашего народа, превосходящее все, что было прежде. Канва создания национального фундамента столь грандиозного и суверенного, что в годы, грядущие после нашего ухода, в нашу честь воздвигнут памятники. Я бы хотел, чтобы на них было высечено, что эта нация — Карпатская Русь, потомки цивилизации, зародившейся больше тысячи лет назад. Мы — сплетение Рима и Руси, граница между степью Восточной Европы и Центральной Европой, между предгорьями Татр и Говерлой. Наш народ не исчезнет для истории, так как мы заняли свое место среди других наций.
Пока это будущее возможно лишь на словах. Мы не можем ни воплотить его дух, ни понять, как его достичь. Не мы создаем будущее, так как это не то, что делают добрые народы. В конце концов, мы русины, навеки заключенные в рабском менталитете, где нельзя избежать судьбы, и нет ошибки, о которой мы не размышляли бы. Это настолько свойственно нашему обществу, что легенда вытеснила реальность. Это история о новом золотом веке прогресса, который давно очаровал нас своими плодами настолько, что мы не осознаем, что переход от нищеты к бедности не отменяет того факта, что и то и другое ведет нас к погибели. Мы никак не поймем, что помимо малых побед признания и временного культурного оживления, наше общество переживает упадок, вызванный национальным возрождением, которое не смогло сформулировать свое видение мира и не смогло повести за собой. Последние тридцать лет стали эрой упущенных возможностей, а не безграничного прогресса.
Такие утверждения нельзя принимать на веру, и я не собираюсь оставлять их без аргументации. Чтобы освободиться от иллюзий настоящего момента, требуется анализ наших недостатков, помимо их обычной оценки. Мы должны оценить успех и неудачи в сравнении со стандартами, заданными другими нациями Европы. Хотели того или нет, русины играют в игру наций и должны соответствовать. Происходит развенчание ошибок и заблуждений, особенно рожденных современной интеллигенцией. Эта лакуна сможет быть заполнена тем, что придет в будущем. Объяснение национальной эволюции и её аргументация будут изложены в полной мере.
Делать это в отношении народа, столь хронически мало достигающего, неизбежно приведет к множеству выводов, которые покажутся жесткими в своей бескомпромиссности. Опасения, которые вследствие этого появятся, пусть останутся историкам и пропагандистам. Можно выстроить нарратив о том, что исключительно системы и внешние условия привели к существующему результату, но я отказываюсь ради этого отказывать нам в субъектности. Моя цель — не описание истории как таковой, а осмысление её результатов, чтобы сделать возможным изменение в будущем. В какой-то момент, когда подойдёт время действовать, а те, кто у власти, откажутся от всех шансов на перемены, варианта «быть вежливым» уже не будет. В конечном итоге либо действуешь компетентно, либо нет, а результаты говорят сами за себя. Поскольку я пишу преимущественно о последних 30 годах нашего развития, по возможности я избегаю упоминания имен. Называть всех, тогда как достаточно описания их действий, лишь отвлечёт от сути текста, а у многих из них ещё есть время измениться. Пусть люди сами делают себя врагами будущего.
К моему сожалению, многие из наших угнетателей острее понимают необходимость кардинальных изменений, чем наше сообщество. Есть переживания по поводу «политического русинизма», или, проще говоря, попытки остановить вымирание русинов, которое только усилится после публикации этой работы. Они беспокоятся о нашем входе в мир наций и отказ от роли политически безграмотного меньшинства, которым можно манипулировать. Целые подразделения полиции и разведки занимаются именно этим вопросом. Я знаю это наверняка, так как мои книги уже изымали с полок, а моих соратников вызывали на допросы. Обращаясь к тем, кто называет себя лидерами нашей нации, но отвергает необходимость её развития: мне не нужно ни ваше разрешение, ни одобрение. Эволюция русинского духа началась, и её уже не остановить.
II.
Почему я покинул свой пост в совете директоров Карпато-русинского общества (англ. Carpatho-Rusyn Society или сокращённо C-RS) и вышел из Карпато-русинского консорциума Северной Америки? Ответ прост: стало очевидно, что ни одна из этих организаций не заинтересована в принятии необходимых мер для обеспечения выживания русинства в диаспоре, и у меня не было возможности изменить эту ситуацию.
Я был активным членом C-RS с 2020 по 2022 год, и за этот период в разное время входил в состав комитета и правления, будучи в них самым молодым — минимум на 20 лет младше коллег. Это всё ещё крупнейшая русинская организация в Северной Америке, в которую входят тысячи людей, и я ожидал, что у меня будет возможность вносить свой вклад в организацию, которая сыграла крайне важную роль в возрождении русинства в США. Эта миссия провалилась, а, возможно, была обречена с момента моей задумки из-за того, что я неверно оценил ситуацию в Северной Америке. На момент моего прихода было известно, что расцвет организации остался в далёком прошлом, но масштаб упадка — когда я увидел его изнутри — поразил меня. Формально целью организации было распространение и сохранение русинской культуры, но в реальности она больше была похожа на повод повспоминать семейные истории и поностальгировать о времени, когда диаспора ещё росла. Руководство её состояло из «старой гвардии» во главе с Марианной Сивак, у которой не наблюдалось желания улучшатьсостояние дел. Комитеты стали абсолютно бесполезны из-за того, что их парализовали на каждом этапе. В каждом комитете было много членов, иногда более десяти человек, даже на менее значимых направлениях, например, в цифровых медиа. Отдельные пункты повестки часто обсуждались месяцами, а любое, даже самое банальное действие требовало согласований, заполнения форм и утверждения вышестоящими лицами. Неудивительно, что за тот период общий результат организации был практически нулевым.
Хотя бюрократическая склеротичность характерна для стареющих институтов, эта ситуация отражает и состояние русинской диаспоры в целом. Я осознал, что возрождение, о котором сейчас часто говорят, имело мало общего с тем, как выглядело. Вместо развивающегося сообщества, в течение долгого времени был лишь отголосок движения, возглавляемого теми, кому было около сорока, когда пал Железный занавес. Основная деятельность большинства организаций и клубов диаспоры больше похожа на список занятий в сельских клубах, нежели живое общество. В целом, не было (и до сих пор нет) молодежной культуры, как и каких-либо попыток эту самую молодёжь привлечь. За время моего участия людей младше 30 было всего несколько сотен, членство значительной доли которых было обозначено как «подарочное» (я временно курировал членские записи в Обществе, поэтому знаком с этими цифрами). Из тех, кто был реально вовлечён, меньше десятка молодых людей можно было отнести к интеллигенции в каком бы то ни было смысле, и из них практически никто не был связан семейными связями со старшим поколением активистов — их интерес чаще возникал в связи с личной историей открытия.
Впрочем, это не вся история. Моё время в этой катастрофе пришлось на окончание работы одного особенно некомпетентного совета директоров и началом работы другого. Новое руководство, в которое меня снова пригласили, возглавлял Джон Ригетти, один из основателей организации. Он тоже подходит под описание «старой гвардии», русинских активистов ещё до 1990-х, но его совет должен был быть составлен из членов Карпато-русинского консорциума Северной Америки. Организация подобрала соответствующий, более молодой и компетентный состав, и меня пригласили присоединиться к их работе. Послание было простым: мы должны были замедлить упадок, охвативший организацию, и продвигать русинскую культуру в диаспоре. Казалось бы, если и планируется трансформация, то это именно те люди, кто мог бы ей способствовать. Из-за отсутствия альтернативы при голосовании, весь совет был избран, кроме одного человека, который забыл подать заявку вовремя.
Как оказалось, этот вновь избранный совет не много сделал для того, чтобы Карпато-русинское общество превратилось в организацию со значимой деятельностью. Не произошло реорганизации на хоть сколь значимом уровне, несмотря на многочисленные попытки отдельных людей, выступавших за перезапуск региональной членской системы и создание молодёжного отделения. Общий же результат работы за первый год свёлся к выпуску нескольких плохеньких видео, записанных задолго до нашего избрания, редких семинаров по генеалогии и перезапуск онлайн-магазина по продаже футболок и свечей. Катастрофа сменилась рутиной на фоне продолжающегося упадка диаспоры. Со временем организация восстановила репутацию, не поменяв при этом свою модель. Сейчас сменился третий президент за 4 года, сменилась большая часть старших членов совета. Началась реставрация церковного здания штаб-квартиры, а также более регулярными стали встречи по генеалогии и различные местные мероприятия. Даже появился обновлённый сайт с постоянными авторами! Потрясающий успех для самой крупной и значимой организации русинов в Северной Америке, пусть это и свелось ко всё той же этнической ностальгии, но несколько более бодрой.
Такое повторение прошлых неудач, хоть и с успехом в сглаживании наихудших их последствий, меня не удивило. К тому времени я уже больше года был одним из молодых членов консорциума и имел доступ к некоторым внутренним процессам. Я хорошо понимал политический вес этой группы, как и то, что она может означать для всей диаспоры. Эта организация представляла диаспору на Всемирном конгрессе в течение многих лет и включает практически всех, кто имеет какое-то реальное влияние и власть в Северной Америке; что делает их фактически руководством диаспоры и даёт им связи почти в каждой другой диаспорной организации. Пол Роберт Магочий долго возглавлял консорциум, а руководители Русинской ассоциации, Лемковской ассоциации и другие влиятельные активисты и исследователи были постоянными членами. Если в сообществе и оставалась какая-то власть, то она находилась не у пенсионеров, засыпающих на заседаниях комитетов и в спорах совета, а именно здесь. Участники группы обладали самыми подробными знаниями о событиях и ситуациях по всему русинскому миру. Часто обсуждались ключевые фигуры в наших обществах, а ещё чаще — враги русинского дела. Мы, молодые советники, шутили, что вступили в некое тайное общество, сродни иллюминатам. В этом была доля правды, на что я не жаловался, ведь всеми людьми управляет ведущее меньшинство. Но в то же время, то, что они делали с этой информацией и этим влиянием, не соответствовало такому образу.
То, что происходило за этот период, практически столь же незначительно, как и то, что произошло в Карпато-русинском обществе. Несмотря на впечатляющее досье консорциума, собрания почти всегда проходили в духе заседаний кафедры в университете. Сохранялась постоянная потребность играть по строго очерченным правилам идеологии или в рамках того, что можно было бы назвать «руководством», не принимающем во внимание реалии русинского сообщества и необходимые меры на местах. По мнению большинства членов комитета, путь к изменению диаспоры лежал через продолжение работы с существующими сломанными структурами, но с лучшим управлением и упорством, а в отношении Европы они были глубоко уверены, что ЕС и партнёры выполнят то, что должны. Может, потребуется подталкивать их на пути достижения целей, но сотрудничество и рутинный активизм должны были быть превыше всего. Как вы догадываетесь, «Наше видение» было принято без энтузиазма. Любое обсуждение национальной идеи как основы или объединённое участие русинов в политике неизменно отвергалось. Моё время участия в организации свелось к попыткам лоббировать вопрос Мукачевской епархии в Подкарпатье, организации обсуждения переписей в Европе, сбору электронных адресов депутатов в Украине, обсуждению интеграции Украины в ЕС и выпуску книг.
Если ограничиться только официальной юрисдикцией Карпато-русинского общества в Северной Америке, возникает вопрос: а что, собственно, было достигнуто, кроме восстановления жизнедеятельности организации? Можно было бы предположить, что я не знал о чём-то, что происходило за кулисами, и что вмешалась пандемия, но где тогда результаты сейчас? Если только не говорить о Студиуме (мероприятии, и так проходившем много лет) или публикациях Карпато-русинского исследовательского центра, вам не удастся найти практически ничего стоящего, сделанного за последнее время в Северной Америке. Если внутренние встречи ничего не показывают, и публичных результатов нет — значит, нет ничего. Часть этих людей теперь участвуют в финансировании проектов, таких как например впечатляющий журнал «Отцюзнина» в Подкарпатье, но, верные своей доктрине, они придерживаются исключительно русла культуры.
Всё вышеперечисленное не выглядит особенно ужасно. Его скорее можно описать как «незначительное» на практически каждом уровне. Мне кажется, именно в этом и состоит проблема. Организации, которые я здесь критиковал, являются частью идеологического проекта, не желающего признать упадок нашего общества и причин, по которым это произошло. Это — группа людей, которые не ценят независимую политическую мысль русинов настолько, что они не могут защитить наши интересы в том, что по-настоящему важно. Если продолжить в том же духе, как это было в Северной Америке, это означало бы неизбежное вымирание меньшинства. История диаспоры, которая способствовала определению судьбы Русиниипосле Мировой войны, и которая играла важную роль в возвращении новых идей и культуры на родину — как до мировых войн, так и после падения режима коммунистов — подошла к заключительной главе. Это наследие существенно, пусть и мумифицировано под слоями ассимиляции, и именно в таком свете я это вижу. Либо мы действительно ценим то, что мы русины, и принимаем ответственность за это наследие, как наши соседи-галичане, стремящиеся, чтобы их молодёжь на американских континентах оставалась украинцами и поддерживала связь с родиной, либо позволим этому наследию окончательно исчезнуть.
Моё отрицание невозможности ситуации сменилось ясностью, когда после месяцев ожидания практически гарантированного участия во встрече Консорциума карпаторусинов Северной Америки в Торонто, я оказался единственным заметным молодым представителем диаспоры, кому отказали. И я понял, что мне с ними не по пути, когда Консорциум послал письмо, придираясь к формулировкам заявления с осуждением войны России и Украины со стороны Всемирного конгресса, которое включало упоминание факта непризнания (и необходимости признания) русинов, будто бы констатация факта о притеснении русинов — это ненужный антагонизм. Тот факт, что представителем диаспоры выбрали профессора, работающего на американскую армию и женатого на украинской журналистке, укрепило мою позицию. При таком уровне некомпетентности и столь сильном отличии идеологии от моей, я не видел смысла пытаться повлиять на порядок вещей изнутри.
После своей отставки, когда я пересёк Атлантический океан и встретился с русинами в Словакии, Венгрии и Подкарпатье, стали очевидны схожие мотивы. Ситуация в этих регионах не была совсем идентична, но история переплетения возрождения и застоя устойчиво повторялась. Дело было не только в диаспоре, а во всей нации. Из этого опыта родилась моя идея описания этого явления и возможных решений.
III.
Но тогда, когда после падения Австро-Венгрии лидеры других национальностей в составе этого многонационального государства уже знали, чего хотят, уже разработали программы со своими национальными организациями и знали всё о своём народе, наш народ долгое время несвободы не имел своих лидеров, которые перешли в лагерь правящих наций. И когда настало время выступить от имени карпато-русинского народа, те, кто хотели вести за собой, не знали, кого вести, не знали, какую страну, какую землю, каких людей они должны были возглавить.
Симеон Пыж
Наша история последнего времени так давно переплетается с нарративом возрождения, что мы редко сомневаемся в его истинности. Это история, которая началась с надежды, что правительства, которые пытались стереть сущность русинов в течение полувека, падут, и на их обломках наступит новая эра мира и признания. Это не было лишено смысла, так как после падения Железного занавеса, будто прорвало плотину. Культурные организации, музыкальные группы, фестивали, да и отдельные люди тысячами открыто переориентировались на свою истинную идентичность. Что более важно — в каждом регионе возникли организации, создав новое движение, задавшееся фундаментальным вопросом: «Что же нам делать теперь?»
В чём наша цель — развивать признаки нации, воссоздавать культуру стариков и строиться на ней, сражаться за свои права, которых нам так не хватало? Не было политиков, не было политических партий или правительств, которые представляли бы интересы русинов. Угнетение в течение Десятилетий молчания давно разрушило любые институциональные традиции управления и знаний, которые помогли бы сформировать внятный ответ. Теперь быть русином можно было открыто, но при этом все равно оставалось ощущение чего-то радикального. В то же время ситуация создала основание для практически безграничных возможностей для выбора нового курса нации.
Те, на чьи плечи упало бремя решений о будущем, были активистами, священниками, учёными, которые начали тайно вдыхать жизнь в русинскую идентичность за годы до развала Советского союза. Их философия формировалась в русле новой культурной энергии эпохи после Холодной войны. На повестке дня оказалась либеральная демократия вкупе с глобализацией мира, и все стали стремиться к ценностям, которые она представляла. Как заявлено в программном письме, составленном и подписанном в Медзилаборце в 1991 году представителями русинских сообществ: «Свобода и демократия стали основой политической и социальной жизни в Восточной Европе и обеспечили возможность самоопределения и достойной жизни нашим людям в восточно-карпатском регионе и других местах в мире». На практике это означало нечто, что удивило бы наших предшественников. С политической точки зрения, создание государства для этой новой группы было невообразимо, и никто не верил, что это могло быть когда-либо возможно. Даже на открытии самой объединяющей международной политической институции в истории русинов — Всемирного конгресса — только один человек из десятков выступающих упомянул хоть какую-то возможность политической власти.1 Профессор Магочий, которого считают одним из величайшим (если не самым великим) деятелей русинского возрождения, в своих мемуарах проливает свет на это событие и последующие годы.
На мой взгляд, самое большое впечатление на Первом конгрессе произвела речь Наташи Дудаш. Эта миниатюрная поэтесса жила в Воеводине в Югославии и потому выступала на единственной форме русинского языка, официально признаваемой в каком-либо государстве в посткоммунистическую эпоху после Второй мировой войны — на южнорусинском, воеводинском, диалекте. Своими взвешенными, продуманными словами Дудаш вдохновила карпаторусинов в других странах последовать примеру своей небольшой диаспоры, успешно сформировавшей литературный стандарт языка, который преподавали на всех ступенях образовательной системы — от начальной школы до университета. Образование, а не политическая деятельность, была единственным способом обеспечить будущее выживание карпаторусинов как отдельного народа.
Слова Дудаш затронули два явления, свойственных тому, что я называю «третье карпаторусинское национальное возрождение». Одно из этих явлений касалось определения стратегии: как лучше закрепить успех национального движения? Делать ли это посредством политической или культурной деятельности? Другими словами, нужно ли карпаторусинам отстаивать какую-то автономию в тех странах, где они живут, с чем придут и права на образование на русинском языке, финансирование культурных и гражданских организаций и признание в качестве отдельной национальности? Или посвятить все внимание прежде культурной и образовательной деятельности, чтобы создать значимое число сознательных карпаторусинов, которые с помощью существующих политических каналов смогут достичь культурной и, возможно, политической автономии в различных государствах проживания?
НИОТКУДА В КУДА-НИБУДЬ — Карпаторусинское движение, 129–130
Пол Роберт Магочий
Ответ с точки зрения новой международной интеллигенции со временем выкристаллизовался по трём направлениям: повышение культурной осознанности русинского народа посредством образования и активизма, стремление к признанию в качестве нации в каждой стране проживания и борьба за гражданские права национального меньшинства. Другими словами, произошёл поворот в сторону культурного варианта. Потребовался бы активизм и политические переговоры в рамках институтов только ставших демократическими стран Восточной Европы в сотрудничестве с устоявшимися демократиями Запада, но какие бы действия ни были предприняты, они были бы в определенных рамках. Не было бы создано альянса с Россией или какой-то другой нацией в попытке получить больше политической силы. И что ещё важнее — не было бы попытки создать государство или автономный регион, помимо заявлений ярых активистов из Прикарпатья. Это можно было бы назвать негласной стратегией «респектабельности» меньшинства. Такая философия настолько верила в будущее этого нового мира, что уверенно постулировала, что даже Украина в конце концов попадёт под влияние западных ценностей.
Глядя спустя три десятка лет на то, что получилось, невозможно отрицать, что в современном мире видны успехи этого движения. К концу 2000-х русинский народ была признан отдельной нацией всеми европейскими странами, кроме одной. Количество людей, которые идентифицировали себя как русины, росло с каждой переписью во всех основных странах их проживания, а во многих регионах бюджет выделял средства на поддержку организаций, занимающихся сохранением культуры. Иными словами, будущее определилось как существование в качестве безгосударственного меньшинства, обладающего всеми правами на идентичность и культурное самовыражение, которые когда-то были отняты, с ресурсами для поддержания своего образа жизни за счёт государственных капиталовложений. Из глубин отчаяния произошло превращение, ещё несколько десятилетий назад немыслимое. И вполне естественно, что из этого процесса возникла история об успешном возрождении и постоянно растущей русинской нации, закреплённая в качестве исторической доктрины.
Но конец ли это истории? Приведённые выше утверждения о нашем прогрессе верны с точки зрения фактов, но реальная ценность проявляется только если мы учитываем то, что скрыто от общественных дискуссий и в сравнении с опытом тех, кто пошёл иным путём. Если взглянуть на тяжелейшее положение в несвободной Подкарпатской Руси, можно сделать вывод, что подобный фундамент для русинского движения был здравой идеей. Володимир Фединишинец, ведущий представитель Общества карпатских русинов прямо заявил в интервью «Смена на неделю» в 1990 году: «Мы выступаем за автономию Подкарпатской Руси. Борьба за автономию должна стать первым шагом, а со временем мы станем независимым славянским государством и добрыми соседями словакам, украинцам и полякам». Конечно, как мы видим сейчас, этого не произошло. Несмотря на попытки в течение 30 лет продвигать русинскую идентичность, эта территория по-прежнему удерживает статус худшей этнополитической катастрофы на родине. Сотни тысяч людей ежедневно живут в русинской культуре, и одновременно русинство пребывает в упадке. Единственный значительный политический успех, которым могут гордиться прешовцы и лемки — их национальные признание — не удаётся повторить. Фактически, с 1991 года здесь не было достигнуто никакого политического прогресса, который не оказался бы впоследствии аннулированным.
Вместо этого за прошедшие годы нам часто доводилось слышать о скандалах от разных клик, которые в результате не имели какого-то значения. Обычно это не было конфликтами уровня борьбы меньшевиков с большевиками, а скорее ссоры местного масштаба, которые никого не волнуют. Если верить рассказам (и собственным глазам), среди активистов исторически преобладали закалённые люди «советского» типа, которые обычно хвалились своими планами, не имея средств к их осуществлению, и которые руководили организациями, построенными на запугивании соперников и укреплению своей власти на местах. И хотя такие люди тоже остаются, все начало меняться и становиться больше похожим на движение возрождения в западных регионах. Тем не менее, если спросить современных активистов, вы поймёте: при том, что они отличаются, ни у одной группы нет чёткой программы, предполагающей хотя бы признание русинов. Большинство организаций, безотносительно их реальных желаний, служат культурными площадками или платформами для политических игр или личного престижа. Даже лучшие представители отошли в сферу развлечений в виде видео-контента и статей в журналах.
Не помогает и то, что после Евромайдана — «бархатной» революции — страной управляет политический класс, выступающий против признания русинов сильнее, чем любое постсоветское правительство до этого. Они лучше, чем мы сами, понимают, что несмотря на достижения в демократии и свободе слова, росту верховенства закона и уважения меньшинств, русинский народ не может рассматриваться как легитимная независимая нация, если Украина хочет сохраниться в современном виде. Постоянная слежка за активистами в регионе создала атмосферу паники, в которой множатся слухи о том, что кто-то является информантом или подсадным. Для местных активистов их столкновения с государством, откровенное запугивание или «беседы» в местном магазине, служат напоминанием, что за ними всегда следят. А в условиях войны появилась ещё более зловещая форма давления: тем, кто слишком рьяно отстаивал свои позиции, стали угрожать мобилизацией на фронт.
Те, кто занимался русинским активизмом последние 30 лет, открыто озвучивали свои предположения о такой катастрофе и скорее всего по возможности постарались бы дистанцировать действия подкарпатцев от их «возрождения». Свод их взглядов, вероятно, выглядел бы так: жителям Подкарпатья не следовало отходить от зарождавшейся ортодоксии русинского возрождения, призывая к референдуму об автономии или пытаясь захватить политическую власть на раннем этапе. Более того, их подход к развитию активистских организаций был слабым, а выбор лидеров ещё хуже. Даже если бы это было не так, задача всё равно оказалась бы невыполнимой, так как они не имели поддержки широкой общественности. Всё это можно утверждать с уверенностью, ведь, в конце концов, достаточно посмотреть: самые процветающие русинские общины — именно те, что в наибольшей степени приняли философию политического отказа.
На первый взгляд дела у наших ведущих философов и их предсказаний могут выглядеть неплохо. В этом выводе, безусловно, есть доля истины, но полное согласие с ней означало бы сознательное игнорирование всей реальности происходящего. Как мы можем забыть, что вера в демократическую Украину как в благо для нашего народа, которую разделяли многие видные активисты и писатели этого направления, была дискредитирована действиями Киева за последнее десятилетие? Изменит ли это какое-нибудь мифическое вступление в Европейский Союз лет через десять — неизвестно, но предполагаемая интеграция западных ценностей и институтов точно не приблизила нас к мирному сосуществованию. Более того, можно утверждать, что именно сейчас, как никогда ранее в новейшей истории Подкарпатья, активисты этого периода находятся в наибольшем согласии со своими западными коллегами, но где же план или хотя бы прогресс в достижении самых элементарных целей, которых хотели достичь даже другие регионы? Кажется, что «политический» путь потерпел крах, а у «культурного» пути и вовсе отсутствует какое-либо направление.
Скоро вернёмся к истории Подкарпатья, но, если мы действительно хотим бросить вызов идеологическому режиму нашей эпохи, нам лучше атаковать его там, где он силён — там, где его принципы не просто соблюдаются, а высечены как неприкосновенные истины. Это даёт нам много материала для работы в нашем случае, потому что Западная Карпатская Русь и диаспора демонстрируют фундаментальную несостоятельность движения в целом. Для народа, столь геополитически неудачливого и истощённого десятилетиями угнетения, эта сделка на политическое отвержение принесла большую стабильность. Но если примерять на себя роль бездомного щеночка в надежде получить угощение, можно желаемое получить, но при этом дать своему телу и душе зачахнуть в процессе. Класс лидеров не формируется, потому что нет должностей, которые требовалось бы заполнять, кроме бессильных организаций, погрязших в некомпетентности. Общество, не способное регулировать или повышать свой экономический статус, уязвимо перед большими потрясениями — такими, какие вызвали приватизация и реформы последних тридцати лет — и не имеет инструментов, чтобы управлять своей реакцией. В политическом отношении оно становится полностью беспомощным перед прихотями этнически чуждой элиты, которая часто не прочь ассимилировать его. Самые продуктивные члены сообщества, не найдя применения на родине, которая не пытается перестроиться, уезжают в этнически чужие города с более престижными должностями. Язык народа, не имеющий институционализированной основы для своего существования, можно кодифицировать, но он продолжает считаться сельским, низкостатусным артефактом по сравнению с государственным языком. По мере того, как этот процесс идёт, грани между чужим и своим размываются, национальная идентичность превращается лишь в региональную народную вариацию, застывшую в положении антиквариата. Его интеллигенция, если государство и не смотрит на неё враждебно, составляет лишь фракцию более широкой национальной субстратной массы.
Это не мои субъективные суждения — это описания наших самых «живых» сообществ. По всему Прешовскому региону тема не развивается, а находится в упадке. В его сельской местности — посёлки, умирающие из-за депопуляции и деиндустриализации, которая не закончилась со времён конца коммунистической эры. Открытие русинских школ и, фактически, рост русинизированного образования закончились одновременно с началом сокращения населения. Это наиболее ясно видно в переписи, которая дала своего рода ложный сигнал: в то время как общее число русинов увеличилось, число тех, кто в первую очередь идентифицирует себя как русины, сократилось — столь же удручающим было и уменьшение числа носителей языка (с 55 469 до 38 679 всего за одно десятилетие). Ещё хуже то, что те ответные меры формировались на основе реакционной инертности, где активисты предлагают культурные проекты без амбиций изменить источник своей беды. Руководство сформированных культурных институтов, которые должны поддерживать это сообщество, продолжает стареть, а сами институты сейчас лишены амбиций до такой степени, что автономия или создание русинского города, способного конкурировать с региональными центрами, кажутся невообразимыми идеями. Организации, ориентированные на молодёжь, такие как «Молодые русины», положились на волю судьбы, и все лишь пытаются прививать русинскую идентичность детям в словацких городах, которые никогда не вернутся на родину.
Неадекватная реакция на вышеописанное является результатом не только отдельных некомпетентных элементов, но скорее следствием среды, которая фактически устранила возможность какой-либо серьёзной активистской деятельности. Структуры поддержки со стороны независимых организаций и деятелей, которые были бы необходимы для противостояния тяжёлой ситуации, в которой оказались прешовские русины, попросту отсутствуют. В наиболее свободном русинском сообществе на европейском континенте нет политических партий, нет крупных корпораций и, по сути, нет современной экономики в границах этого общества. На протяжении многих лет прешовские русины полагались на организации, финансируемые за счёт средств, поступающих от центрального правительства в поддержку национальных меньшинств. Даже первый Всемирный конгресс был профинансирован Министерством культуры Словакии и дискреционными средствами чешского правительства в Праге (если у кого-то были вопросы о внешнем влиянии на это событие). В результате структуры организованной «русинской идентичности» окостенели именно на этой основе, а вместе с ними и ожидания, сформированные условиями предоставляемой помощи.
Фонд поддержки культуры национальных меньшинств в Словакии в среднем располагал всего несколькими миллионами евро в год, лишь к концу 2020 года превысив отметку в 8 млн. В течение 2010-х годов русины получали в среднем лишь около 7% от общего объёма распределённых средств. По приблизительным подсчётам, это составляет — вероятно, с завышением — около 560 000 евро в год. Если добавить ещё 400 000 из других возможных источников, этого миллиона евро все равно настолько катастрофически мало, что он может поддерживать лишь небольшую группу активистов в сфере культуры, но совершенно не способен создать полноценную сеть институтов на институциональном уровне. Кто устанавливает правила допустимого совершенно очевидно; пусть эта система и не используется в откровенно коррумпированных целях, структура власти все равно остаётся неизменной. Было бы абсолютно наивно полагать, что поток финансирования сохранится, если представители этой группы начнут задавать необходимые политические вопросы или, не дай бог, заявлять о больших целях вроде автономии.
К тому же заключению мы приходим в отношении лемков в Польше. Безусловно, они добились признания: их фестивали, танцевальные коллективы и организации — время от времени — получают финансирование, но что это дало им, кроме как кратковременного решения? Их сообщество, как и в период пробуждения под огнём «ватр», разожжённых в 1984 году «городскими интеллектуалами» для укрепления лемковской идентичности, преимущественно рассеянно на западе Польши, куда их переселили восемьдесят лет назад. Их организации справедливо выступают за возвращение земель потомкам их владельцев, но при этом не создали ни программ по возвращению, ни проекта самоуправления в Лемковине. Ответственность переложена на польское правительство, которое остаётся враждебным к пересмотру (или расследованию) своих актов этнической чистки2. Даже после многократных юридических отказов со стороны государства это не радикализировало ни население, ни его лидеров. Лишь на этом основании они фундаментально потерпели неудачу в самой важной задаче — создании родины для продолжения своего существования. Нет ни одной деревни, построенной на основе стратегической реколонизации сторонниками возрождения, и даже ни одной организации, активно преследующей такие цели.
Национальная работа в лемковском контексте сводится только к действиям, аналогичным тем, что встречаются в диаспоре и в Прешове. Прогресс здесь означает лишь отсроченное вымирание меньшинства, лишённого своей родины и окружённого чуждым большинством. Даже это мне представляется сомнительным в своём качестве. В целом все меньше представителей молодёжи знают русинский язык и ещё меньше вовлечены в активизм. Возможно, их не хватит даже, чтобы заполнить профессиональный концертный зал. Хотя общее число лемков оценивается примерно в 100 000 человек, на переписи 2021 года лишь 13 607 человек указали себя лемками. Из этого числа 5149 человек указали себя и поляками. Это небольшой рост по сравнению с общими 11 000 в 2011 году, но трудно воспринимать его как значительный прогресс, если учесть, что за десятилетие доля людей, идентифицирующих себя лемками, увеличилась лишь с 11% до 13,5%. И это без упоминания их борьбы с украинофилами, которые составляют значительную часть населения по сравнению с Прешовом и являются постоянной угрозой для легитимности русинской идентичности, что видно по их захвату культурных событий, таких как ватра в Ждыни, и учреждению собственных институтов. Приток украинских беженцев потенциально может ещё больше осложнить и без того шаткую ситуацию; на фоне сотен тысяч людей, пересёкших границу, мы — всего лишь фоновый шум.
Итак, дорогой читатель, похоже это на то, что мы действительно добились уважения в этой сделке? Обеспечено ли нам место на европейском континенте в обозримом будущем и продолжает ли наш народ расти? Я считаю, что, хотя мы и видим признаки успеха в эту эпоху, по сути они носят крайне временный характер. Куда ни посмотри, везде скорее видны свежие следы сокращения. Я испытываю тревогу, произнося это. Ведь рассказ о прогрессе, каким бы ошибочным он ни был сегодня, помог поддержать наше общество. Современные институты были основаны на этом движении, а их члены очарованы этой историей возрождения. Именно они спасли наследие предков на грани исчезновения! В каком-то смысле это укрепило веру в саму концепцию русинства и в наше выживание. Признать полную несостоятельность этого движения, несмотря на все сказанное, и явно показать его отказ от ключевых принципов национальности — значит поставить под сомнение сам фундамент самого революционного движения нашего времени. Я не уверен, сможем ли мы сохранить современное состояние, если бы разрыв между выдумкой и правдой стал понятен многим. Нарратив возрождения в сравнении с реальностью даже не обязательно ложь намеренная. Достаточно просто не признавать новых реалий, а не создавать ложные представления, чтобы это продолжалось. Иными словами, в 2024 году это может быть ложью, но в 2004-м, где многие до сих пор мысленно находятся, исход ещё не был ясен.
В реальности, тем не менее, мы не можем оставаться в нынешней форме. Она явно не приспособлена к грядущим вызовам (иначе этот текст бы не существовал). Мы должны идти вперёд, несмотря на последствия. Я невольно размышляю о более глубоких причинах такого исхода и сомневаюсь в субъектности создателей этого положения. Самое очевидное обвинение в вестернизации или ценностях либерализма, возникших в Восточной Европе в 1980-х, вряд ли верно. Прибалтика, Чехословакия, Польша и другие страны за бывшим «железным занавесом» вдохновлялись идеями самоопределения и народного суверенитета и, получив возможность, решительно взялись за их реализацию. Несмотря на то, что и мы были вдохновлены тем же и пережили полвека государственного истребления, у нас таинственным образом не хватило такой решимости. Идея Лемковщины была возвращена в публичное поле, но значительных усилий по её созданию предпринято не было. Был создан Всемирный конгресс, но лишь для видимости политической значимости. Даже был проведён референдум среди жителей Подкарпатья, но ничего не было сделано для его исполнения. А теперь преемники этого поколения уже не требуют ни государства, ни автономии — они даже не смеют об этом мечтать. Кто ныне вносит в политические манифесты имена тех, кто лежит под аэропортом Грац? Где страстные призывы потомков этноцида о возвращении Лемковины? Какая организация или лидер отстаивает политические доктрины предков дальше риторического «Я русин был»? Для русинского мира сама эта мысль стала культурным табу. Мы не стремились к власти, а лишь просили изменений у тех, кто её имел.
Эта реальность, впрочем, вполне устраивает академиков и связанных с институтами активистов, сыгравших огромную роль в последние три десятилетия. Для учёных их положение и финансирование кафедр и исследований, не говоря уже о престиже для их карьеры, были бы ещё более ограничены, если бы народ, которого они представляют, воспринимался как выступающий против истеблишмента. В случае активистов, получающих от финансируемых государством наших организаций престиж или зарплату, будущего тоже нет, если они выступают за идеи, идущие вразрез с существующим порядком. Не стоит удивляться, что самыми горячими защитниками нередко оказываются те, кто наиболее интегрирован в эти профессиональные структуры. Трагедия в том, что именно они являются самыми опытными и знающими среди нас. Эти люди как никто понимают испытания и горе в русинской истории. Но в итоге они интерпретировали её и проложили курс в будущее так, что мы пришли к нынешнему положению.
Говорить, что всё сопротивление этой эпохе возрождения потерпело неудачу, — значит придавать слишком много значения самой возможности такого сопротивления. Наши лидеры не подавляли всплеск революционного национализма, да и массы в целом вовсе не рвались к подобной трансформации и её результатам. На самом деле у них хорошо получается олицетворять темперамент общества, которое возвышает свой фольклорный образ, совершенно лишённый амбиций. Вспомним выражение «народ ниоткуда», укоренившееся в общественном сознании. Оставив в стороне продвижение этой идеи и особое увлечение им диаспоры, в этом есть символизм, затрагивающий наше общество. Наша музыка — это в основном фольклорные ансамбли; наши самые популярные фигуры — не политические лидеры, а историки и художники; основная форма наших культурных встреч — «ватра» и «забава». Даже наше самое «серьёзное» активистское движение при ближайшем рассмотрении оказывается лишь доктриной, стремящейся не к строительству будущего, а лишь к отсутствию угнетения. Под маской посткоммунистического либерализма скрывается режим традиции, донациональный по своей сути.
Здесь все более очевидной становится подлинная сложность ситуации. Наша история — это не просто отказ от необходимых политических целей или неотвратимое академическое и активистское бездействие. Это не бесполезность трех десятилетий подкарпатского активизма. Это даже не вопрос роли Украины, ЕС или других внешних сил в нашей судьбе. Эти факторы действительно весомы, но они лишь симптомы более глубокой проблемы. Нам нужно признать, что наше положение проистекает из неудачи самого русинства. Оно долго было традицией посредственности, которая, по любым объективным меркам и почти без исключений — политических, культурных, философских — никогда не была полноценно реализована ни в определениях, ни в осязаемых результатах. Третье «возрождение» карпаторусинства — лишь третья попытка.
Вспомним Духновича и поколения «пробудителей» после него, которые, несмотря на глубокое понимание политики своего времени, не смогли ни создать суверенную нацию, ни закрепить идею политического русинства. В то время, как Галиция поддалась украинским популистам всего за несколько десятилетий, нашу родину тихо — деревню за деревней — пожирали окружающие народы Центральной Европы. В момент, когда для нас, мог наступить звёздный час, как и для многих народов, когда распалась Австро-Венгерская империя, народ Карпатской Руси оказался не готов к объединённой попытке создать собственное государство. Народы Центральной Европы — чехословаки, румыны, хорваты, поляки — обрели независимость. Все, кроме нас. Нашим «утешительным призом» на юге было правительство Чехословакии, которое лгало нам и мешало нашему самоуправлению, впустив тысячи украинцев в автономную провинцию, обещанную нам странами Европы. На севере включение русинских земель в состав Польши после гибели обречённой Лемковской республики ознаменовало конец нашей попытки автономии.
Годы безрезультатных политических усилий и провалов политических движений сменились Десятилетиями молчания, периодом столь тотально репрессивным, что он разорвал нить между прошлым и будущим. Наших лидеров казнили, наши церкви зачищали. Поколения людей, которые могли бы стать нашими националистами и мыслителями, ассимилировались в народы «более высокого качества» под лозунгами национального единства и во избежание экономической нищеты. Это было почти полное уничтожение любого большого потенциала, что ещё оставался. Лишь немногие из нас смогли вернуться, благодаря упорству, но то, что осталось от нашей нации, в основном производит впечатление самого бедного и провинциального.
Будем честны: нужно признать, что великие цели достижения автономии, лидерства и институциональной силы недостижимы для нынешней Русинии. От общества, столь травмированного и обделённого всем, невозможно ожидать большего, чем у них есть. Возродители, если и не сделали иного, поняли это яснее других, увидели пределы нашего народа и попытались маневрировать в данных условиях. Но они не поняли самого важного — что этого недостаточно. Именно они должны были ответить на зов национализма, если не могло этого сделать общество; именно они должны были попытаться дать нам реализоваться, несмотря на все препятствия. Вместо этого новые лидеры стали хранителями музея потерянного будущего.
Мы можем поступить так же разумно, как и те, кого критикует этот текст. Мы можем даже преподнести этот отказ от ответственности как моральную добродетель, как это сделали они. Но это означает не просто «принятие реальности», это принятие вечной посредственности и будущее исчезновение. Война снова подошла к границе континента, в то время как экономические и социальные кризисы продолжают разрушать страны с уже слабеющими экономиками и населением. Боевые кличи националистов звучат по всему миру, отрицая существующий миропорядок. Не говоря уже о «украинской проблеме», которая становится все более серьёзным экзистенциальным вызовом для Подкарпатья и русинов в целом. Я не вижу иного вывода, кроме того, что музыка самых мирных десятилетий русинской истории начала превращаться в оглушительную тишину. Если бы ничего не изменилось, будущее стало бы медленным вымиранием последних хранителей этого музея. Теперь же мы вскоре лишимся и этих страховок и останемся на милость течения истории.
И все же в этом мрачном выводе есть надежда для Карпатской Русинии. Существует и другой способ прочитать нашу историю — и будущее. Несмотря на все беды последних тридцати лет, на традицию посредственности, на пережитые травмы, в народе продолжает тлеть огонь. Он родился не из интеллектуальных текстов или военных побед, а из врождённого чувства, что мы — другие. Украинская идеология навязывалась государством, и не победила полностью. Наших мыслителей убивали и отбрасывали, но мы всё же выжили. И при первом глотке свободы это чувство проявилось в энергии танца и песни и продолжает жить в отказе тысяч от чужой идентичности. А возможно, основные элементы национальности до сих пор находятся в состоянии возможности, ожидая тех, кто поймёт, что мечта о реализации ещё не мертва? Я не могу представить себе более благородной цели для русина, чем попытка найти ответ на этот вопрос. Те немногие из большого количества людей, кто понимает серьёзность нашей ситуации, несут особую ответственность. Именно в наших руках возможность лучшего завтра.
IV.
И необходимость, и принцип заставляют нас идти дальше простого отвержения существующего положения дел и посвятить себя эволюции нашего общества. Нам требуется проект национального размаха, основанный на представлении о том, что русинский народ достоин собственного будущего, и что он должен стремиться к тому, чтобы оно стало великим в добродетели, культуре и силе, приняв устойчивую цивилизационную форму. То, чем в конечном итоге станет эта цивилизация, может быть определено только действиями тех, кто верит в её возможность, но для них существует видение будущего, которое направляет их путь — туда, где сражения сегодняшнего дня становятся блеклым воспоминанием. От подножия Татр до вершины Говерлы может жить нация, которая впервые развила себя на собственных условиях. Общество, где школы и университеты ведут обучение на родном языке народа, а художники создают произведения, соперничающие с любыми в Европе. Место, где пастухи поют в высокогорьях, в то время как великие башни из стали и камня поднимаются в долинах, возрождённых под бдительным управлением подлинного руководства.
Представьте призыв к основанию Карпатской Руси, на который откликнулись десятки тысяч, устремившихся в страну, теперь наполненную людьми разных диалектов и происхождений, но объединённых кровью одной нации.
Никогда больше не возникнет вопроса об исчезновении русинов. Призрачная тишина Лемковщины больше не отзывается эхом. Вместо этого воздух наполняется звуками детей и колоколов восстановленных церквей. Люди возвратились домой. На западе, в поселенческих землях, триумфально вернулись забытые традиции прошлого. Теперь среди виноградников существуют десятки общин, которые с гордостью носят имена своих предков. А в Подкарпатье — завершилось угнетение миллиона русинов. Наконец, жители этого региона заняли своё место как лидеры этого нового мира русинов. Великие памятники мученикам и героям рассеяны по этой земле как напоминание о принесённых жертвах. В Прешове, месте рождения будителей, верхушка нашей академической жизни расцветает в городах наряду с деревнями, которым была дарована новая культурная жизнь. Даже вера обрела гармонию в создании русинской церкви, примирившей раскол между греко-католиками и православными, начавшийся по указу иностранных владык. От подножия Татр до вершины Говерлы теперь живет единый народ.
Раны, нанесённые веками страданий начали заживать, и их сила освободилась. Больше тех, кто живёт здесь, нельзя назвать народом из ниоткуда. Для других и для самих себя эта нация теперь — Русь Карпатская, наследующая цивилизации, начавшейся более тысячи лет назад. Этот народ — переплетение латинского и русского начал на границе между степями Восточной Европы и Центральной Европой. Они заняли своё место как нация среди других.
Реализация такого видения потребует концептуальной готовности работать над созданием национальный духа, отвергающим стремление к застывшему регионализму и удушающему влиянию устаревшего прошлого. Мы должны говорить об умалчиваемой реальности, заключающейся в том, что огромный список культурных, институциональных и политических различий, возникших между общинами русинов, разделённых когда-то новыми границами, — это не источник силы, а симптомы деградирующей слабости. Возьмём, к примеру, нашу неспособность сформировать единый стандарт. Унифицированное творение подобного рода связывает весь народ с идеей нации через язык. Это в равной степени неявное политическое заявление и способ коммуникации, и это неотъемлемый элемент всех крупных стран Европы сегодня. Однако вместо того, чтобы достичь этого, диалекты каждой группы расходились и изменялись с течением времени до такой степени, что объединение кажется всё менее вероятным.
В каком-то смысле это символ того, что нам не удалось полностью реализоваться как нация. Действительно, отсутствие границ и сфер профессионального применения, а также тяжкая ошибка наших предшественников, которые были слишком сосредоточены на отказе от использования местного языка в пользу имперского стандарта. В отношении, более заметны ошибки иного рода, проявившиеся в эпоху возрождения. Региональные стандарты, созданные за последние десятилетия и предполагавшиеся как шаги к единству, часто оказывались конечной остановкой пути. Большинство писателей и активистов вполне удовлетворились использованием утверждённой региональной версии и проявляют мало интереса к преодолению разрыва между основными диалектами. Чувствуется, что эта реальность касается не только языка, хотя именно язык — один из самых наглядных примеров. Аналогично и организации остаются разделёнными по странам, а активисты, за редким исключением, сами ограничивают себя узким кругом деревень в пределах одного региона. В результате русинская проблема оказалась сведена к уровню региональности. Народ каждого региона может иметь своё культурное наследие, но в совокупности остаётся, по сути, провинциальным.
Эти комментарии, разумеется, не являются наблюдениями для этнографической работы. Я не рассматриваю нынешнее положение дел как памятник, который нужно сохранять в музее. Если мы желаем лучшего будущего, то наша цель — создавать, а не просто наблюдать. Русинская нация не существует в полной мере. Следовательно, она не может быть обречена на застывшее постоянство, подобное пирамиде Хеопса. Мы берём основание и возводим на нем живую башню во имя её. Кто стал бы презирать создание чуда на вершине камней, если оно возвышается над ним, достигая неба? Нужно либо посвятить себя утверждению этих черт, либо отказаться от идеи объединённой нации вовсе. Создавая карпаторусинское общество, давайте соединим все регионы со своими уникальными особенностями, чтобы каждый из них внёс что-то своё и чем-то пожертвовал. Пусть предания Лемковины распространятся по Подкарпатью, а история подкарпатского угнетения станет неотъемлемой частью национального повествования для русинов Прешова. Переплетение родов и институтов в создании пан-русинского поколения должно быть возвеличено — утверждение международных лидеров следует воспринимать как прогресс национальной эволюции.
Теперь, понимаете, путь к осуществлению предназначения чего-либо заключается не только в принятии новых идей, но и в способности воплотить их в реальность. Претворение русинского общества в видение карпаторусинизма означала бы начало пути, больше похожему на создание нации, чем на её реформирование. Нам бы потребовалось создать новые управляющие институты, построить и финансировать политические партии, а также развивать новые образовательные и культурные альтернативы, которые сами по себе потребовали бы суммы в десятки миллионов и уровня индивидуальной компетентности, значительно превышающего привычный стандарт, установленный нынешней элитой. В Подкарпатской Руси эти усилия были бы направлены на достижение национального признания и создание автономной республики. И на западе потребовались бы схожие действия. В Словакии — объединение городов и деревень северо-востока Прешовского края в собственную автономную политическую единицу. В Польше — покупка земли и субсидирование новых поселений в Карпатах, чтобы однажды могла быть создана суверенная Новая Лемковина.
Попытка достичь этих целей, и сам факт того, что мы вообще к ним стремимся, станет несомненным вызовом для тех, кто обладает властью и институциональной легитимностью. Как скажет любой опытный активист, изменить наши институты изнутри уже почти невозможно. Критика неизбежно ставит человека в оппозицию к враждебным элитам, чье положение основано на способности удерживать свои позиции влияния и на том же самом духе, который когда-то их создал. Они поймут, что мы представляем собой отрицание всего, за что они стоят, — и, разумеется, в этом и заключается наш замысел. Они будут враждебны и будут действовать сообща, несмотря на свою общую некомпетентность, чтобы гарантировать, что мы никогда не обретем легитимность. В то же время многие из них — продукт этой среды слабости, и показали себя совершенно неспособными и покорными даже перед самым незначительным противостоянием. Ещё меньше из них обладают мужеством, чтобы встретить то, что грядёт.
Они, конечно же, составляют только половину проблемы. Запад и те страны, где эти шаги будут предприняты, представляют собой ещё более серьёзное препятствие. Постоянные структурные изменения столь масштабного характера невозможно замести под ковёр, и даже внутренние дела нашего общества не могут оставаться тайной слишком долго. Есть шанс, что прогресса можно будет достичь на этих направлениях; если не через внешнее сотрудничество, то через мирного понимания со стороны государств, в которых мы живём. Я не имею в виду, что мы должны стать бенефициарами дальнейшего унижения. Речь идёт о признании и молчаливом одобрении стремления к новой русинской нации. В конце концов, верно то, что каждый из наших соседей пережил свои собственные травмы, которые ему понятны. Наши цели не являются серьёзным посягательством на их суверенитет. Мы не требуем земель, лежащих в сердце этих государств. Не должно что-то изменить то, что малый народ, родом из гор, в которых нет ни ресурсов, ни богатств, получит автономию над своей землёй. Славяне или норды, германцы или латиняне — все народы этого континента сохраняют связь с европейской цивилизацией, которая не должна проливать больше крови своих народов без необходимости. Разве это не часть философии европейских ценностей, о которых мы так часто слышим? Если может существовать карпаторусинская нация как свободная и автономная часть этого мира, без конфликтов ради её создания, пусть эта чудесная возможность осуществится.
Я также не столь наивен, чтобы игнорировать жестокость, знакомую исторически. Почти наверняка мы столкнёмся с международными игроками и государственными аппаратами, которые многократно превосходят доступное нам; силами, которые не будут довольны тем, что мы стоим твёрдо пред их лицом. Возможно, что, как в случае с Польшей, которая отказывается вернуть земли Лемковщины их законным владельцам, наши попытки политического прогресса будут отвергаться на каждом шагу, до такой степени, что нам придётся уйти в подполье. Возможно, если мы не отступим от нашего видения Карпатской Руси в её целостности, наше движение будет изображаться нашими противниками как ещё одно наступление «русского мира» на Запад. Будет ли это утверждение доказано или опровергнуто — не имеет значения. На полях Талергофа эти народы уже доказали, что готовы выносить приговор при минимуме доказательств и максимуме жестокости. А что касается Украины — коррумпированной оболочки государства, разграбленного своими элитами и не предлагающего ни процветания, ни демократии, ни свободы — она, несомненно, и впредь будет клеймить идею русинства как сепаратистскую фантазию.
В этом более вероятном сценарии, где жестокое подавление становится не просто второстепенной проблемой, а главной угрозой, карпаторусинизм окажется в куда более трудном и неустойчивом положении. Примем ли мы те изменения, которые принесём Европе, самим себе, и те неожиданные пути, которыми изменим будущее? Действительно ли мы искренни, когда говорим, что началась новая эра для патриотической души? Легко ответить «да» до первой ночи, когда раздастся стук в дверь или когда почувствуешь холод цемента в тюремной камере. Показать людям правду — ужасы, которые их соотечественники пережили в прошлом, коварное подчинение, что все ещё продолжается, и возможность лучшего будущего — всё это несёт собственные общественные издержки и испытания. Хотя небесный мандат даётся тем, кто ведёт за собой, это не означает, что автоматически произойдёт поворот к нашему ответу. Унылое состояние нашей национальной сознательности, сформированное десятилетиями попыток ассимиляции и социально-экономическими условиями, делает общество настоящего момента несовместимым с карпаторусинистским будущим. Если и будет хоть какая-то возможность достичь желаемого нами будущего, то нужно признать идеологию и лидеров сегодняшнего дня неактуальными, чтобы могли возникнуть новые структуры, достаточно подходящие для предстоящих задач.
Продвигать это видение по пути успеха в таких условиях — будет великим подвигом. Я чувствую, что тревожный вопрос «как?» станет главной заботой карпаторусинистов во всём русинском мире. Точного ответа не может существовать без проб и ошибок. Сегодня мы живём как исторические аутсайдеры, без основ национального процветания и лишённые проверенной политической доктрины или опыта. Однако почти несомненно то, что наш путь к этому лежит через создание новой социально-политической реальности — теми, кто осознает необходимость видения карпаторусинизма и имеет решимость бороться несмотря на всевозможные сложности, все барьеры, всех врагов, даже если это потребует лишения жизни. Я говорю не о движении, связанном лишь расплывчатыми идеалами, а о создании новой и централизованной фракции нации, члены которой представляют собой согласованный авангард активистов, меценатов, промышленников, политиков, интеллектуалов, педагогов, священников и поселенцев, выступающий сосудом, через который родится первая эпоха суверенного русинства.
Наличие этого ядра людей является основополагающим для большинства революционных событий в любой обществе, когда-либо существовавшем. Они, как правило, являются продуктом не массового движения народа, а прежде всего их элит. Американская революция не была спонтанным восстанием разрозненной массы, но стала результатом действий местной элиты колоний, которая сформулировала и проводила понятное видение независимости для патриотов против роялистов. Еврейские поселенцы (и их спонсоры), прибывшие в Палестину под знаменем сионизма, были среди наиболее преданных идее еврейского государства, и через них и их потомков вырос Израиль. Такой прыжок веры, когда никто другой не видит возможности перемен, совершает человек необычный, и не обычные люди будут первыми, кто вложит средства и поселится в деревнях Новой Лемковины, или выйдет маршем за суверенитет Карпатской Руси.
Для крупных европейских стран, чьё население исчисляется десятками миллионов, а институты наделены огромной властью, необходимое количество членов группы подобного типа может составлять тысячи человек для обеспечения эффективной передачи государственных структур, средств массовой информации и других критически важных секторов. Для нас же значительно меньшего числа, в сотни человек, было бы достаточно, чтобы создать аналогичный сценарий. Тем, кто сомневается в реальности даже такого числа, следует сперва задуматься о нашем нынешнем населении. Да, национализированная часть Русинии может показаться незначительной, однако она всё же превышает 100 000 человек, представляя собой базу, из которой можно выделить немалое число новых людей в авангарде. Это также означает, что большинство наших этнических соплеменников остаются незатронутыми той стагнацией и идеологическим порабощением, которые превратили современное общество в окаменелость. До миллиона русинов в Подкарпатской Руси ещё не осознали свою истинную национальную сущность. Даже умеренное раскрытие этого потенциала революционизирует социально-политический ландшафт. В Западной Карпатской Руси и в Америке также заключен огромный потенциал. В Венгрии проживает 160 000 греко-католиков, в Словакии — 270 000 православных людей, в Польше, по оценкам, около 100 000 лемков, и 500 000 представителей диаспоры, причём большинство всех этих групп составляют ненационализированные или ассимилированные люди. Подумайте, как все изменится, если даже одна десятая этой совокупности примет свою русинскую идентичность — более 100 000 новых людей, и хотя бы сотая часть из них, 1 000 человек, окажутся достаточно важными, чтобы стать ключевыми членами, способными возглавить движение. Даже по одному этому руслу поток реки жизни сможет вернуться к нашему народу, и из неё можно будет взрастить сотни, если не тысячи, для служения делу нации.
Но вы можете задать справедливый вопрос: как собрать таких людей в структурированный авангард, и что с ним делать, чтобы достичь наших итоговых целей? Представьте на мгновение, что у нас есть хотя бы достаточная воля, чтобы допустить возможность её построения. Это предположение, хотя и оптимистично в свете нынешнего состояния нашего народа, является необходимой отправной точкой. Однако даже если бы это было так, мы ещё очень далеки от финишной черты. Вопросы о том, как выстроить иерархию этого авангарда, его структуру по отношению к русинскому обществу, его общую стратегию — вот лишь часть множества вопросов, которые пока остаются без ответа. Финансовые требования по поддержанию этого нового общественного подразделения также являются огромными по масштабу, и не имеют пока ясного решения или фундамента. Печальная истина заключается в том, что нам насколько много не хватает даже по сравнению с самыми неэффективными группами правительственных «аппаратчиков», что не стоит и тратить время на сравнение.
Обычный путь из этого жалкого состояния — это преобразование: от первоначальных интеллектуальных кружков, политических партий и частных обществ, к которым неизбежно тянутся диссиденты, к роли нового истеблишмента. Полная победа идеологически достигается тогда, когда наши принципы претерпевают трансформацию от кажущегося радикализма к основам общественного дискурса. И все же эти утверждения мало говорят о подробностях нашей ситуации. Мы также связаны тем, что, хотя многое ещё предстоит сказать, далеко не все можно раскрыть здесь. Следует ли, например, публиковать в открытом документе полный анализ уникальных финансовых потребностей и политических путей для движения подобного нашему, если неизбежно этот труд окажется в руках тех, кому он не предназначался?
То, о чем можно говорить, следует из наблюдения, что группа, способная достичь видения карпаторусинизма, может быть только результатом длительных усилий и опыта. В нашем случае их создание и развитие ядра имеют довольно прямолинейный характер. Мы начинаем с тех элементов общества, которые обладают резервом дееспособности — молодых, полных амбиций, большого числа аутсайдеров, отвергнутых институтами настоящего, богатых и влиятельных, кто может стать меценатом, и тех, кто происходит из массы, ещё не осознавших национальную принадлежность. Наше послание к ним просто: цивилизация вместо нищеты. Нас не ограничат табу, управляющие действиями нынешних лидеров, дающих ложные обещания. Они могут вкладывать деньги в культурные организации и деревни, чтобы успокоить народ, но то, что предлагает карпаторусинизм, — нечто, что мелкий подкуп не может превзойти. Мы предлагаем возможность создания наследия. Дайте своему русинскому роду имя, достойное того, чтобы его помнить, и будущее, в которым вы поведете к подлинному национальному пробуждению. Это подобно сравнению обещания духовного пробуждения с опиатами, призванными притупить чувства и ввергнуть в покорность. Те, кто хочет принять участие в этом амбициозном приключении, уже знают, кто они, ибо они почувствовали это внутри себя в тот самый момент, когда оно было описано.
Посредством этой группы истинно верующих проявятся жизненная сила и лидерство нашего авангарда. Однако, имея только их одних, мы все же будем останемся неполными. Существует вероятность, что под слоем разложения нынешнего порядка скрывается судьбоносная часть русинской элиты, которая уже осознала, что нынешнее будущее сулит гибель всей нации. Если эта малая группа достаточно патриотичных и мужественных людей действительно существует, она должна выйти из тени, разорвать свои прежние связи и вступить в борьбу на стороне карпаторусинизма. В большинстве случаев неразделимая правящая элита обладает властью, способной выдержать почти любое противостояние. Мы можем — и неизбежно добьёмся этого, хотя и ценой великих усилий. Наличие даже этой малой группы поможет создать трещины в броне, необходимые для того, чтобы расколоть и разрушить этот возрожденческий порядок. Даже если бы у нас оказалось всего несколько человек, которые открыто заявили бы о упущенной возможности последних тридцати лет, это могло бы стать искоркой. От них же можно было бы почерпнуть знания и социальный капитал, чтобы пройти сквозь внешние мины и испытания, что ждут впереди. Ничто из этого не является абсолютно необходимым, однако, учитывая, что наше общество обделено человеческим и экономическим капиталом, мы должны быть строги в своих принципах, не впадая в инфантилизм.
Как бы то ни было, работа авангарда в ближайшем будущем предстоит та же. Нужно вступить в каждый парламент или форум в стране, где живут русины, и проверить его в каждой слабой точке. Каждое существующее учреждение должно обрести конкурентов, которые не остановятся ни перед чем, стремясь отобрать у него культурную легитимность. Любая деревня, где течёт русинская кровь, но где жители не осознают своего наследия, должна быть посещена проповедниками. И, действительно, любое подлинное негодование, которое обычно гасится робостью возрожденцев, должно быть доведено до своего логического завершения. Мы должны стать последователями доктрины политического экспансионизма во имя праведного дела. Пусть государства, мнящие себя правителями, будут вынуждены предпринимать шаги, а не мы будем ошибочно сдерживать себя. Многие первые усилия завершатся неудачей, но их положительный результат проявится в росте политического опыта и более глубоком понимании пути вперёд. И так, верю я, мы обнаружим, что многие двери, которые мы так боялись открыть, окажутся сгнившими на петлях.
Со временем большинство увидит в этой работе подлинный призыв к тому, чтобы обездоленный народ заявил свои права на малую часть земли, на своё место в огромности мира. Те, кто не способен признать добро в этом стремлении, не верит в самоопределение как универсальное право, или же ослеплён собственным племенным эгоизмом. Они — лицемеры, если, обладая своим государством или автономией, и при этом проповедуя универсальные права, они отказывают нам в таком же праве на субъектность. Иногда лидеры должны действовать, ибо они обязаны поступать так, как требуют потребности государства, а не эзотерические идеалы. Так давайте говорить на этом уровне просто и прямо: если те, кто наверху, не сделают справедливым наше участие среди них, тогда мы возьмём то, что должно принадлежать нам — разорвём эти цепи и почувствуем себя живыми впервые. Это — наше предназначение к исполнению, ибо нет хуже ада, чем тот, что создан нашей собственной бездеятельностью.
V.
Если видение, изложенное на этих страницах, обретёт жизнь, то те, кто придут после, вероятно, обнаружат, что эта эпоха была лишь первой из множества переходных стадий — первым «межбудущим». Карпаторусинизм, со своей радикализирующей природой, станет исчезающим посредником, в конечном счёте отброшенным как реликт прошлого. Однако существует одна нить, которая закрепится навсегда: возможность избежать национального вопроса исчерпана. После долгого вынашивания нация родилась. Теперь она должна нести ответственность, которая неразрывно связана с жизнью.
- …почти тридцати писателям, учителям и культурным деятелям была предоставлена возможность выразить свои опасения. Все говорили на русинском и каждый по-своему требовал прекращения украинской национальной ориентации в странах, где они жили, а также официального признания русинов как отдельного национального меньшинства, с правом на школы и культурные организации. Их беспокойство касалось культурных прав, и, за одним исключением, никто не требовал политической автономии или изменения международных границ. Philip Michaels, Carpatho-Rusyn American, Volume 14 Issue 2, 1991 ↩︎
- https://www.stowarzyszenielemkow.pl/web/komunikat-stowarzyszenia-lemkow-sprzeciw-do-nieprawdziwych-doniesien-medialnych-ktore-godza-w-dobre-imie-spolecznosci-lemkowskiej/ ↩︎